По благословению Высокопреосвященнейшего
митрополита Тверского и Кашинского Саввы

Иванов П. С. История Тверской епархии в ХХ столетии


Учебное пособие

Часть 1 (1900- 1939 гг.)

Учебное пособие посвящено актуальным вопросам истории Тверской епархии в XX веке. Данная тема привлекала внимание сравнительно немногих исследователей. Исключительная длительность и жестокость гонений, беспрецедентный разгром церковной организации, плохая сохранность и разбросанность архивных свидетельств приводят к большим трудностям в работе современного историка. Учебное пособие призвано обрисовать положение дел в Тверской епархии в первые десятилетия XX века - в период грандиозной исторической и культурной ломки русской цивилизации.

Кроме того, издание дает конкретное представление о церковной жизни Тверского региона в первые десятилетия двадцатого века, сочетая общую картину с отдельными, наиболее выразительными примерами. Особо выделены причины кризиса веры в крестьянском сословии, сделавшие возможным массовый отход от церкви в эти годы; рассмотрена история епископского преемства в Тверской епархии, даны краткие сведения о мучениках и исповедниках 1920-1930-х годов.


Оглавление


 

 

Введение

 

История Русской православной церкви (далее РПЦ) в XX столетии - один из самых поразительных и поучительных образов русской истории. Происходившие в ней перемены, духовный подъем, гонения, тысячи светильников веры и великих святых составляют благодарный и богатый материал для верующего историка и богослова. Может показаться, что вся история церкви этого периода представляет собой своеобразное послание миру, удивительной силы свидетельство о Христе, которое исходит от церкви, которую всерьез не рассматривали как реальную духовную силу «интеллигентные» и «культурные» круги России и зарубежья. Вместе с тем это - история великой трагедии, история крушения и гибели огромных культурных ценностей, физического уничтожения лучшей части нации, после чего само существование русского народа как нравственной нации вызывает вопрос. Изучение жизни церкви в прошлом веке интересно в первую очередь для реального и трезвого взгляда на ее современное положение в обществе - положение, далекое от идеального, вызывающее беспокойство по причине возможной будущей катастрофы. Как произошло то, что произошло в 1920-1930-х годах? Где были истоки и причины гонений? Только ли во внешнем насилии советски^ властей заключается причина упадка церковной жизни? Насколько глубока та рана, которую гонения нанесли? Что делать сейчас для исцеления прежних церковных болячек и нераспространения новых? Это только часть вопросов, встающих перед внимательным историком.

Тверской край сполна испил чашу страданий, выпавших в XX веке на долю русского народа и Русской церкви. Гонения, война, перемещения населения привели к сильному упадку веры и постепенному исчезновению даже исторической памяти о прошедшем. Уже сейчас, в начале следующего века, практически невозможно изучать историю довоенного периода, опираясь на предания и устную историю, сохраненную свидетелями тех лет. Основным источником все больше становятся архивные и печатные источники, иногда, в случае удачи, дополняемые частными устными материалами. Тем более важно найти и включить максимальное число последних, ибо без живого предания мы окажемся перед фактом признания полного успеха гонителей, которые смогли не просто уничтожить храмы, но и вытравить из народной памяти и души веру, церковь, тысячелетние традиционные ценности.

Настоящая работа представляет собой первую попытку обобщения материала с 1900 по 1937 год в рамках преподавания учебного курса «История Тверской епархии в XX столетии» на кафедре теологии ТвГУ. Разумеется, она не претендует на полный охват проблемы. Ограниченность и специфический характер источников по данной теме, выявление которых продолжается и сегодня, делают любое историческое исследование по истории местной церкви в прошлом веке, к сожалению, по необходимости лишь частным. Вместе с тем уже сейчас можно сказать, что основные вехи исторического пути Русской церкви в тот трагический период истории известны и едва ли будут оспорены. К таковым событиям относится несомненный культурный и духовный подъем начала XX века, насильственно прерванный переворотом 1917 года и последующими репрессиями, Поместный Собор 1917-1918 годов, богоборческие кампании, продолжавшиеся практически постоянно, но имевшие своеобразные «пики» в 1918-1919, 1921-1922, 1929-1930, 1937-1938 годах. Все они хорошо объяснены и описаны в общей литературе по истории РПЦ в XX столетии.

Дореволюционные работы обобщающего характера по истории Тверской епархии в XX столетии, понятно, отсутствуют. Но существует обширный корпус распоряжений и отчетов, корреспонденций с мест и публицистических статей, опубликованных в последние предреволюционные годы в «Тверских епархиальных ведомостях». Этим очень важным и всеобъемлющим источником необходимо и возможно пользоваться и сейчас, поскольку содержащаяся в нем информация далеко не обработана до конца. Обширный архивный фонд Тверской консистории (канцелярии епархии) также еще ждет дальнейших исследований и обработан далеко не полностью.

Обобщающими и уникальными в своем роде работами, своеобразными срезами церковной жизни своего времени служат два справочных издания, вышедших в 1901 и 1916 годах: «Тверской епархиальный статистический сборник» И.И. Добровольского (Тверь, 1901) и «Справочная книга Тверской епархии» (Тверь, 1916). Эти справочники обнимают собой весь дореволюционный период прошлого столетия и служат важнейшим источником для сравнительного описания епархии в данный период.

По дореволюционной истории Тверской епархии в XX столетии единственными современными научными работами служат статьи и материалы тверского историка профессора Т.Г. Леонтьевой. Из ее работ обратим внимание на статьи «Формирование и деятельность церковной интеллигенции Тверской губернии» (Тверская старина. 1994. №3. С. 3-27); «Быт приходского православного духовенства в пореформенной России (но дневниковым записям и мемуарам)», (Из архива тверских историков. Вып.1. Тверь, 1999. С.28^19), «Вера и бунт: духовенство в революционном обществе России в начале XX века», (Вопросы истории. 2001. №1. С.29- -13) и др. Много новых материалов появляется регулярно в периодической печати. Качество их зачастую невысоко, но они содержат интересные краеведческие наработки.

Советский период истории епархии характеризуется в первую очередь отсутствием справочных статистических сборников, подобных справочникам Добровольского и «Справочной книге Тверской епархии». Частная информация о жизни Твери и ее епархии содержится во множестве общих работ, затрагивающих отдельные проблемы жизни церкви в указанный период. Большое значение имеют общие работы, поскольку лишь после окончательного уяснения положения церкви в советском государстве можно делать попытки исторических реконструкций жизни конкретных областей и епархий.

Из числа фундаментальных работ, вышедших в последнее время, необходимо отметить большой труд профессора Московской Духовной академии, протоиерея Владислава Цыпина «История Русской Православной Церкви. 1700 — 2000 гг.». Несмотря на всю конспективность и сжатость изложения, это объемный и по настоящему фундаментальный научный труд, дающий общую картину и историческую концепцию пути русского православия в последние три века. Труд Владислава Цыпина не свободен от предвзятого мнения автора и не всегда скрытого его желания оправдать и объяснить далеко не всегда вызванные благовидными причинами поступки высшего русского церковного руководства. Это особенно характерно для его описания советского периода. Но при всей тенденциозности книга остается пока единственной в своем роде.

Тот же тон пафосного обличения, впрочем в данном случае оправданный и почти всегда уместный, звучит в многочисленных работах игумена Дамаскина (Орловского), одного из крупных современных церковных историков, члена Синодальной комиссии по канонизации святых, главы фонда «Память мучеников и исповедников Русской Православной Церкви». Жития новомучеников и исповедников российских, подготовленные игуменом Дамаскиным, опираются на подлинные документы НКВД и, по возможности, на воспоминания родственников и очевидцев событий тех лет. Все это делает их уникальными документами эпохи. К сожалению, обобщающих работ по периоду 1917 - 1941 годов, за исключением нескольких крупных статей, у данного автора нет[1]. Вместе с тем его жития содержат уникальный материал по местной церковной истории, в том числе и тверской. Тверским новомученикам полностью посвящен т. 3 многотомного собрания житий «Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Жизнеописания и материалы к ним» (Тверь, 1999. С.6-36).

Не утратил своей актуальности, а для истории Тверской епархии имеет первостепенное значение как публикация важнейших документов о ней труд М.Е. Губонина «Акты Святейшего Тихона, Патриарха Московского и всея России, позднейшие документы и переписка о каноническом преемстве высшей церковной власти. 1917-1943 гг.» (М., 1994)      . В этом фундаментальном труде содержится уникальный архивный материал, в том числе о первых большевистских кампаниях против церкви в Твери и губернии. Недавно вышел в свет еще один фундаментальный труд этого церковного ученого, исправленный и дополненный коллективом Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, «История иерархии Русской Православной Церкви. Комментированные списки иерархов по епископским кафедрам с 862 года» (М., 2006). Усилиями этого крупнейшего современного учебного и научно-исследовательского центра составлен сводный каталог новомучеников, исповедников, лиц, упоминаемых в актах новомучеников XX века. Постоянно обновляемая база (впрочем, по епархиям имеющая огромное количество фактических недочетов и ошибок, вызванных неверным составлением и прочтением исходных документов) содержится на сайте pstgu.ru.

Ряд ценных сведений о Тверской епархии содержится в литературе общего содержания, выходящей в серии «Материалы для истории Церкви». Отметим, например, следующие издания: «Священный собор Православной Российской Церкви 1917-1918 гг. Обзор деяний» в 3 т. (М., 2000-2002); «Российская Церковь в годы революции (1917-1918 гг.) (М., 1995) ; Кашеваров А.Н. «Православная Российская Церковь и советское государство (1917-1922 гг.)». (М., 2005); Шкаровский М.В. «Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве». Изд. 3 (М., 2005), его же «Судьбы иосифлянских пастырей» (СПб., 2006) и др. Из последних книг, выпущенных по данной тематике, отметим: Лавров В.М. Лобанов В.В. Лобанова И.В. Мазырин А.В. «Иерархия Русской Православной Церкви, патриаршество и государство в революционную эпоху». М., 2008.


 

 

Глава I. Тверская епархия в начале XX века

 

В XX столетии Тверская епархия вступила одной из крупнейших епархий Русской православной церкви. В ней, по данным секретаря епархиальной консистории Ивана Ильича Добровольского, насчитывалось 1 792 958 православных прихожан (849 016 мужского и 943 942 женского пола), старообрядцев и раскольников официально числилось 23 595 человек. Общее число храмов составляло 1204, «в том числе соборных 15, приходских 903, при монастырях 70, при казенных заведениях 21, домовых 10, упраздненных или приписных 110, кладбищенских 70, единоверческих приходских 5. При соборах и церквах по штату положено: протоиереев - 15, священников - 1104, диаконов - 509, псаломщиков - 1106. На лицо: протоиреев — 12, священников - 1108, диаконов - 509, псаломщиков - 1112», итого 2741 человек. Эта численность увеличивалась в связи с необходимостью вводить дополнительные штатные места почти во всех городских и крупных сельских приходах, где один священник физически не успевал исполнять все требы. В 1917 году в епархии насчитывалось уже 3636 человек духовенства[2].

Епархия управлялась с 1589 года архиепископами. На начало XX века епархиальным архиепископом был Высокопреосвященнейший Димитрий (Самбикин), сын воронежского священника, выдающийся церковный ’ деятель своего времени, историк и талантливый администратор. За последующий дореволюционный период в епархии уже не было фигур такого масштаба, исключая архиепископа Серафима (Чичагова) в 1914-1917 годах. Но и времени и возможностей у священномученика Серафима было немного, соответственно масштаб его деятельности несколько меркнет по сравнению с деятельностью Димитрия (Самбикина). Не забудем, что у владыки Димитрия был последний период сравнительно спокойного существования - 1897-1905 годы, в то время как деятельность владыки Серафима пришлась на Первую мировую войну.

Между этими двумя крупными церковными фигурами в 1905-1914 годах епархия управлялась достаточно малозаметными и не оставившими о себе особой памяти иерархами: Николаем I (Зерновым), числившимся полтора месяца в 1905 году и не посетившим свою епархию, также не приезжавшим в Тверь Николаем II (Налимовым), Алексием III (Опоцким) (1905-1910 гг.), Антонием II (Каржавиным) (1910-1914 гг.). Застой в церковных делах и разброд духовенства, отмеченные сразу Серафимом (Чичаговым) («болото» - его слово о Тверской епархии), дорого стоили в последние сравнительно спокойные годы. Впрочем, едва ли можно обвинять во всех проблемах епархии (главной из которых стал раскол духовенства в 1917 году, о чем еще будет изложено) лишь его правящих архиереев. Существовало множество факторов общественной и церковной жизни, определивших революцию и вызвавших к жизни глубокие перемены в церкви...

В епархии насчитывалось в 1901 году 16 мужских монастырей и 8 женских. Монашествующих в 1901 году насчитывалось 464, послушников и послушниц 922, на которых отпускались средства из епархиального бюджета, 1561 человек проживал в монастырях «по паспортам», то есть сверхштатно.

Это число несколько изменилось за последние годы до 1917 года. Всего в 1917 году насчитывалось 36 монастырей и монашеских общин, из них 17 мужских монастырей и 19 женских. Достаточно характерный по всей России того времени процесс увеличения числа женских монастырей происходил следующим образом. Во-первых, некоторые мужские монастыри, в частности Могилевский Успенский и Вознесенский Оршин, были реорганизованы из мужских в женские. Во-вторых, иногда женские монастыри возникали из существовавших при приходах женских общин - так появились, например, община в селе Ильгощи современного.

Рамешковского района или в селе Чамерово Весьегонского уезда. В- третьих, зачастую крупные первоначальные женские монастыри отпочковывали от себя филиалы-киновии, приобретавшие статус самостоятельных монастырей. Таковыми были, например, выделившийся из Тверского Христорождественского монастыря филиал в селе Пальцеве в том же Рамешковском районе или Спировская киновия (в Спирове), отделившаяся от Казанского женского монастыря в Вышнем Волочке. Наконец, в-четвертых, существовал путь организации общины на пустом месте, к примеру, в бывшей помещичьей усадьбе, выкупленной вместе с землей для нужд насельниц. Таковыми были Старицкий Марфо- Мариинский монастырь в сельце Коноплине или община «Молитва и Труд» в сельце Савихе (Волкове) Тверского уезда (теперь в Рамешковском районе). Совершенно особо нужно рассматривать Волговерховский монастырь, открытый специальным указом Синода как обитель, созданная на земле истока Волги. На 1917 год в епархии насчитывалось 624 монаха и 3267 послушников: из них свыше 2/3 монахинь и 84% послушниц3.

Сословный состав женского монашества в начале XX века был достаточно однообразным. Сохранилось значительное число документов по различным монастырям, показывающих сходную картину. Так, в 1918 году из 33 монахинь Старицкого Марфо-Мариинского монастыря 25 были представительницы крестьянского сословия. Из крестьян происходила и настоятельница монастыря монахиня Евпраксия. Еще 6 сестер были выходцами из горожан (две из купечества, четыре из мещан) и только две из духовного сословия. Дворянки во всех обителях были исключительным явлением. Из 138 рясофорных послушниц 109, то есть более 80%, составляли также бывшие крестьянки4.

Духовное сословие Тверской епархии исторически с XVIII века было достаточно замкнутым, в него входило очень немного лиц, чьи предки не были священниками. Скорее, наоборот: само духовенство являлось источником пополнения «образованного класса», в первую очередь чиновничества. До начала XX века обычным явлением для детей духовенства было образование «по духовному ведомству» - в духовных училищах, затем семинарии и академии (в Твери была только семинария, еще одну семинарию готовили к открытию в Кашине, но не успели до 1917 года). Начиная с 1880-х годов все большую популярность приобретает изначальное гимназическое образование детей священников. Конкурс в духовные учебные заведения сильно упал, как и качество образования в них. В епархии насчитывалось семь мужских и два женских училища (епархиальное в Твери и училище для девиц духовного звания во Ржеве - в них был большой конкурс, а качество образования тверского епархиального женского училища стояло на уровне современного столичного университета).

-----------------------
1 Там же. С. 45.
1 / Государстченный архив Тверской области (ГАТО). Ф. 208. On. 1. № 1, 2. 

 

Духовное сословие было достаточно неоднородным как по своим политическим, так и духовным убеждением. Начиная с первой половины XIX столетия епархия получила мощный механизм отбора кандидатов на замещение священнических мест - разряды при окончании семинарии. Окончившие курс по первым трем разрядам (всего их было шесть) имели основание претендовать на занятие вакансий священников, при этом выпускники первого разряда имели возможность продолжить образование в духовных академиях (обычно епархия направляла на такое продолжение образования максимум трех-четырех человек ежегодно). Остальные получали вакансии в городских приходах, становясь иногда со временем протоиереями. Вообще количество протоиерейских должностей было достаточно ограничено: это были священники соборных церквей уездных городов и настоятели самых крупных приходов в губернском центре. Кроме того, протоиерейские должности имели некоторые служащие консистории - постоянно действующего даже при часто сменяющихся епископах епархиального управления.

Можно говорить о высоком уровне образования и общей культуры подавляющего большинства высшего духовенства епархии. «Селекция», продолжавшаяся целое столетие, привела к тому, что в массе своей священнослужители были людьми порядочными, честными, осознававшими ответственность и важность своего долга. Их гуманитарное образование в сочетании с блестящим знанием жизни народа значительно превосходило уровень знаний окружающего их дворянства, не говоря уже о разночинцах. Никаких иллюзий и фантастических теорий о «народе-богоносце» духовенство никогда не строило, а равно и не разделяло энтузиазма «хождений в народ», «просвещения народа» и прочих теорий русской интеллигенции. В массе своей духовенство скептически относилось и к русской литературе, особенно Серебряного века. Это не было нежеланием читать и интересоваться современной русской словесностью - это было желание находить в литературе подлинное живое слово, а не игру и не филологическое упражнение. В записках и статьях тверских священников начала XX века сквозит неподдельное уважение к классической мировой и русской литературе, творчеству Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Вообще, кругозор читателей даже из сельского духовенства был велик, хотя и достаточно односторонен. Можно говорить о сельском священнике начала века как об особом духовном типе русского человека, достаточно симпатичном (за неизбежными исключениями). Однако положение, полностью зависимое от прихода, кормившего священника и поэтому считавшего себя вправе диктовать ему свои условия, очень тяготило наиболее передовых представителей этого сословия. На страницах главного периодического издания еггархии «Тверских епархиальных ведомостей», выходившего ежемесячно с 1877 года, регулярно публикуются корреспонденции с просьбами изменить материальное положение духовенства.

Обеспечение духовенства Тверской епархии традиционно осуществлялось за счет прихожан «от алтаря»: за счет пожертвований верующих и ежегодных добровольных отчислений, собиравшихся духовенством три раза в год - на Пасху, Рождество и Петра и Павла (Петров день). В некоторых патриархальных уголках губернии эта практика дожила до революции и продолжалась после. Отчисления представляли собой натуральный сбор, достаточно тягостный для священника. Приведем одно, очень яркое свидетельство: «Ловишь, ловишь эту курицу, - говорит о. диакон, - а курица какая птица: то на насест влетит, то на конюшню убежит; поймаешь, а крестьянин говорит: "не эту". Во дни храмовых празднеств нужно обойти 300 домов в 3-4 дня. Если не обойдешь приход в это время - не получишь и дохода»5. Добавим к этому, что такая картина образовалась после дополнительного сокращения церковных штатов в 1869 году; штаты петровского времени предполагали одного священника на 150 дворов6, а в более ранний период, как можно заключить на основании писцовых книг, на 50-70, причем количество церквей составляло 1 на. 20-30 дворов. Естественно, что привязанный очень жестко к приходу в 300-400 дворов сельский священник конца XtX века значительно меньше внимания мог уделять и конкретному прихожанину.

Однако в большинстве мест остро встал вопрос об обеспечении духовенства иными способами, не делавшими жизнь и благополучие священника так унизительно зависимыми от прихожан, жертвовавших на причты иногда исключительно из страха перед полицией. Основным из этих иных способов обеспечения было наделение принтов большим количеством земли, сдававшейся в аренду или обрабатывавшейся принтами самостоятельно.

И.И.Добровольский подсчитал, что при монастырях и церквах Тверской епархии «числится земли 83023 десятин 1028 квадратных сажен, из них при монастырях 30340 десятин 249 квадратных сажен, при церквах 52683 десятин 779 квадратных сажен». Наиболее обеспечено землей было духовенство Новоторжского и Осташковского уездов, наименее - Тверского, Калязинского и Зубцовского.

 

-----------------------

Малыгин Константин, свящ. К вопросу об обеспечении жалованием духовенства. //Тверские Епархиальные Ведомости. 1917. Часть Неофициальная. С. 63.
Знаменский П. Приходское духовенство в России со времени реформ Петра I. Казань: Изд-ПО Казанской духовной академии, 1873. С. 195.

 

Ситуация, сложившаяся в конце XIX века, отличалась той парадоксальностью, что при наличии относительно небольшого, сравнительно с прошлыми веками, числа приходов и значительно увеличившемся числе сельского населения вследствие демографического роста приходы не богатели, а беднели. Священникам из-за увеличившегося числа населения приходилось очень мало времени выделять на обработку земли, если таковая вообще имелась. По штатам второй половины XVIII века, сохранившимися неизменно до начала XX века, каждый приход должен быЛ иметь около 12 десятин в трех полях, то есть 36 десятин отмежеванной земли. Урожай с этого поля в екатерининские времена сполна кормил принты церквей. Но в начале XX века земли оказались сильно истощены, удобрения вносились в недостаточном количестве, а стоимость аренды для крестьян не увеличивалась. Почти все причтовые земли, расположенные очень удобно возле самих сел, крестьяне охотно брали в аренду. Но эти же земли становились по той же причине в первую очередь объектом потрав, озорства, шантажа священника со стороны крестьян, если священник чем-то им не нравился. Примеров таких немало. Поэтому земля из основного источника доходов превращалась в «головную боль» причта.

Начиная со второй половины XIX века сельское приходское духовенство все острее начинает ставить вопрос о переходе на жалование от государства. Вопрос с 1910 года выносился в Предсоборное присутствие, где работала «Комиссия по обеспечению быта духовенства» под председательством Киевского митрополита Флавиана. Общий вывод комиссии был в целом согласован с мнением подавляющего большинства сельского духовенства - жалование необходимо выплачивать. Правда, размер его вызвал ожесточенные споры. Так, вопрос о переводе духовенства на государственное обеспечение, рассматривавшийся в 3-ей Государственной думе, показал, что для нормального обеспечения всех приходов по России при ежегодных расходах в 1,5 млн руб. потребуется с 1912 года около 20 лет[3]. Несмотря на мировую войну, средства отпускались достаточно полно. Так, в 1916 году было выделено 18 830 308 руб.: на священника 294 руб. в год, диакона - 147 руб., псаломщика - 98 руб. Обеспечивались этой небольшой суммой, вдвое меньшей прожиточного уровня (если деньги доходили вообще), менее 2/3 приходов[4].

Сравнительно немного земли было у монастырей. Средневековая практика, когда в XVII веке монастырям принадлежало до трети пахотных земель и крестьян государства, давно ушла в прошлое. Начиная с реформ Петра 1 и Екатерины II, монастыри лишились всех прежних земельных привилегий. Для Тверской епархии это означало катастрофу мелких монастырей, у которых не оставалось никаких источников доходов (в 1764 году были упразднены две трети обителей), и очень бедное существование остальных монастырей, еще недавно бывших крупными землевладельцами, таких, как Калязинский Макарьев, Успенский Отроч, Успенский Старицкий и др. Единственной обителью, пережившей екатерининские реформы без какого-либо ущерба для себя стала Нилова пустынь, которая сохранила почти все свои не очень значительные земельные приобретения (до конца XVII века Нилова пустынь вообще не имела своих земель) и приобрела новые. Но расположены они были очень неудобно, в дальних углах огромного Осташковского уезда, среди болот и лесов, для их обработки приходилось организовывать отдельные скиты и киновии (впрочем, это было благом и потребностью для перенаселенного монастыря).

Вместе с тем монашество - своеобразная элита духовенства епархии, состоявшая в значительной части именно из бывших представителей и представительниц духовного сословия, - редко жаловалось на свое положение. Имея небольшие участки земли, монастыри кормили себя сами и часто обеспечивали продовольствием, элитными семенами и домашним скотом близлежащие регионы. Везде, где организовывались новые монастыри, происходила стабилизация социальной ситуации, уменьшалось напряжение в обществе. Монахини успешно справлялись с обязательством открывать школы и мастерские, приюты и богадельни. Отметим лишь некоторые начинания монахинь в Тверской епархии.

Шестаковская община в селе Шелдомеж Кашинского уезда (сегодня территория Ярославской области): организованы школа и мастерские; каменный храм на территории, являющейся островком среди болот, был построен с чрезвычайными трудностями, кирпичи монахини носили буквально на руках за сто верст (от Максатихи).

Волговерховский монастырь: созданная в 1902 году община стала центром церковной жизни округи, хотя была удалена от приходов на десять верст и более; здесь была организована школа, вели образцовое хозяйство, при том, что монастырь после одноразовой акции по украшению истока Волги (в 1902-1903 годах) практически не получал средств, из-за чего строительство каменного собора затянулось до 1919 года9.

Вознесенский Оршин монастырь: реорганизованный в женский с 1902 года этот монастырь вместо 4 монахов в 1901 году населяли свыше 130 насельниц, имевших разнообразные послушания - иконописное, хозяйственное, здесь были школа и богадельня для девочек-сирот10.

-----------------------

Гаерские епархиальные ведомости. 1902. № 13.
Исригин Е.А. Оршин Вознесенский монастырь, историческое описание. Тверь, 1913.

 

Община в сельце Пальцево, киновия Тверского Христорождест- вснского монастыря: около 100 насельниц проживали в этой обители, созданной дня «разгрузки» крупной городской обители, практически не имевшей возможности оказывать своей киновии материальную помощь. Вначале монахинь преследовали несчастья: урожаи были очень низкими, пал скот, монастырский собор, практически завершенный строительством, однажды ночью рухнул и развалился до основания вследствие некачественной работы строителей. Тем не менее сестры пережили эти трудности и к 1917 году обитель была полностью обустроена[5].

В Воскресенском женском монастыре в Торжке в начале века были произведены большие работы по реконструкции. Обитель стала крупнейшим центром золотошвейного ремесла. Вместо 12 девочек в 1902 году в школе в 1907 году обучали уже свыше 100 девиц всех сословий[6]. Здесь также существовал филиал-поселье в хуторе Кочерово, управлявшийся отдельно от остального монастыря.

Несколько женских монастырей-общин были организованы по почину или с благословения святого праведного Иоанна Кронштадтского, значение которого как организатора и идейного вдохновителя женского монашеского движения в России очень велико. Среди основанных им или получавших его поддержку женских монастырей в России следует отметить Казанский монастырь в Вышнем Волочке, один из храмов которого был построен на личные средства отца Иоанна, Благовещенский монастырь в Бежецке, Параскево-Пятницкую монастырь-общину в Весьегонском уезде («Пятница на Камне»), По рассказу настоятельницы Пятницкого монастыря монахини Евсевии, святой Иоанн дал ей первые сто рублей в 1898 году, и после этого началось невероятно быстрое строительство обители, возникшей среди глухих лесов в стороне от жилья[7]. В тогдашней Новгородской епархии (теперь Тверская область, Бологовский район) по его благословению был основан Ригодищский монастырь-община, в тогдашней Псковской епархии (теперь Торопецкий район) - Воронцовский монастырь-община и др.

Монашество оказалось главной силой сопротивления гонителям веры, именно на него был направлен основной удар уже в 1920-х годах. Оно оказалось практически не подвержено влиянию обновленчества, и лишь прямое искоренение его представителей позволило властям лишить епархию ее самых лучших и крепких кадров.

Совсем иным было положение низшего духовенства - церковнослужителей. Это сословие формировалось из числа недоучившихся или закончивших курс по низшим разрядам выпускников семинарии, принимали в него и из духовного училища. Дьячки и псаломщики имели обычно по традиционному приходскому разделу доходов причта менее одной третьей части дохода. Уделом большинства причетников, не занимавшихся специально сельским хозяйством или не имевших дополнительных источников доходов в виде жалования, была бедность. Неудивительно, что это сословие оказалось подвержено разлагающему влиянию народнических идей, некоторые из его представителей принадлежали к демократическим партиям (меньшевикам, эсерам) или сочувствовали им. Конечно, среди причетников было немало верующих и честных людей, но общая картина была гораздо более пестрой, что ярко показал 1917 год. Попадались сочувствующие демократическим партиям и из среды священников, но это были исключения, хотя показательные. Например, известны два таких случая (оба из числа пригородного духовенства Твери) — священники Константин Ветлин (село Лебедево) и Михаил Рубцов (Новинки). Сочувствие обоих к политическим партиям, поддерживавшим крестьян, было очевидно и выражалось у первого в деятельной писательской работе на страницах «Епархиальных ведомостей», а у второго - в негласной поддержке крестьянских выступлений в 1905-1906 годах. К. Ветлин был при этом вне подозрений в личной непорядочности. Его усилиями удалось построить в бедном пригородном приходе большой каменный храм, создать приходские структуры. Вместе с тем этот человек не любил архиепископа Серафима и был одним из инициаторов процесса по его удалению из епархии в 1917 году.

В целом тверское духовенство представляло собой крайне неоднородную массу. Среди него были и одаренные пастыри- организаторы, и обычные требоисправители, и социалисты, и монархисты, были сторонники и противники столыпинских реформ в деревне. Сословие объединяло интеллигентных, думающих людей, не менее половины из трех тысяч представителей тверского духовенства приняли в советские годы мученическую смерть, что свидетельствует об осознанности ими своего выбора.

 

Вопросы для самоконтроля

  1. I Найдите на дореволюционной карте России территорию Тверской епархии, охарактеризуйте основные перемены, произошедшие в ней на протяжении XX века.
  2. Как менялось на протяжении последних предреволюционных лет число приходских храмов, приведите статистику их роста?
  3. V Пользуясь «Тверским епархиальным статистическим сборником», рассмотрите на примере любого прихода, каковы были основные величины, от которых зависела жизнь священника и прихожан (храмы, численность прихода, социальный состав, земля, жалование и т.д.).
  4. I Охарактеризуйте динамику жизни монастырей епархии: чем качественно отличались мужские и женские монастыри, монашеские общины, какова была их хозяйственная и просветительская деятельность.

Список литературы

  1. Добровольский И.И. Тверской епархиальный статистический сборник. Тверь, 1901.
  2. Иванов Н.И. Приходское духовенство Тверской губернии XVIII и XIX веков в отношении к крепостному праву. Тверь, 1915.
  3. Ильигорский Иоанн, свящ. Меры и средства к подъему религиозно­нравственной жизни прихода // Тверские Епархиальные Ведомости, 1905. Часть неофициальная. С. 538-547.
  4. Ильигорский Иоанн, свящ. Об организации общецерковного пения // Тверские Епархиальные Ведомости, 1915. Часть неофициальная. С. 297-299.
  5. Справочная книга Тверской епархии 1915 г. Тверь, 1916.

 

Глава II. Церковное культура: краеведение, архитектура и иконопись
на Тверской земле в начале XX века

 

§ 1. Великие реставрационные открытия конца XIX начала - XX века и развитие церковного искусства в Тверской епархии

 

Русское искусство начала XX века находилось в стадии брожения и поиска новых форм. Эклектика как основное течение искусства предшествовавших последних десятилетий, уходила в прошлое, слепое копирование и смешение стилей перестали удовлетворять вкусы и запросы художников и архитекторов. Поиск новых форм начался ранее в светском искусстве и лишь потом, спустя примерно десятилетие, пришел в церковь. Отношение к творческим поискам художников и архитекторов со стороны церкви не было однозначным. Наряду с принятием и активным усвоением наблюдаются (а в провинции часто) тенденции максимально оградить церковное искусство от новых веяний.

Основным фактором, способствовавшим развитию новых взглядов на русское искусство, стала научная реставрация памятников древнерусского искусства, в первую очередь храмов. Реставрации памятников древнерусского зодчестве имеют в Тверской епархии давние традиции. По- видимому, первой реставрацией стала реставрация-ремонт Архангельского собора в Микулином Городище, произведенная в 1850-х годах на средства помещика князя Н. Головина. Реставрация принесла памятнику катастрофический урон: исчезло все внутреннее убранство собора вплоть до росписей, которые все были заменены. Стены были покрыты цементной обмазкой, а несущим конструкциям храма был нанесен такой ущерб, что потребовались еще две реставрации (1880-х и 1910-х гг.), чтобы по- настоящему спасти этот памятник (теперь Микулин находится в Московской области). Последняя реставрация 1910-х годов, произведенная Тверской ученой архивной комиссией при содействии ведущих столичных ученых, позволила правильно датировать памятник - 1550-ми годами, а не 1398 годом, как его ошибочно датировал Головин.

Чем дальше, тем больше накапливалось реального реставрационного опыта, позволявшего правильно интерпретировать и оценивать результаты исследований и соответственно реставрировать памятники. Знаковым событием стало проведение в Старице П Всероссийского археологического съезда в 1903 году, к которому выдающийся старицкий краевед и издатель И. А. Крылов провел на Верхнем Городище обширные раскопки. Последствия их оказались в итоге таковы, что Н.Н. Воронин назвал их, оценивая hi 1940-х годах те же объекты, «варварскими». Действительно, Крылов оценивал только памятники, не учитывая ни культурный слой, ни расположение предметов. Вдобавок после окончания раскопок они не были законсервированы, и значительная часть уже обнаруженных фундаментов и нижних частей зданий была просто разобрана на нужды жителей. Тем не менее по сравнению с действительно варварской реставрацией И.А. Головина крыловские раскопки были шагом вперед в развитии тверской исторической науки. Все итоговые материалы были зафиксированы, зарисованы и даже сфотографированы (количество фотографий было беспрецедентно велико - несколько десятков). Эти рисунки и фотографии и сегодня служат важным историческим источником. Впрочем, сам Иван Александрович едва ли мог в тогдашних условиях произвести работы на более высоком уровне. А расхищение памятников произошло уже в советский период после гибели ученого в 1918 году в районной ЧК (от тифа, которым он заразился в тюрьме).

Помимо Старицы и Микулина (входившего, кстати, также в Старицкий уезд), серьезные археологические исследования и реставрации в епархии не проводились. Лишь в 1914 году петербургский академик П.П.Покрышкин, исследовавший опять же по приглашению Тверской ученой архивной комиссии тверские памятники, давал оценку двум сохранявшимся тогда в Твери памятникам XVI века: церкви Белой Троицы и нижней теплой церкви Отроча монастыря. Его отчет служит единственным научным описанием второго памятника, варварски разрушенного в 1930-х годах.

Пропаганде новых открытий, сделанных в сфере изучения древнерусского искусства, были посвящены публичные лекции, которые регулярно читались во время работы Всероссийского археологического съезда как в самой Старице, так и в Твери. В период нахождения на тверской кафедре архиепископа Димитрия (Самбикина) съезды и лекции проводились ршулярно и имели целью познакомить тверское общество с новейшими открытиями и реставрациями Древнерусской архитектуры. В 1900-х годах в Твери регулярно читали лекции известные столичные специалисты-историки < Ф. Платонов (руководитель Петербургского археологического центра), Тверское епархиальное древлехранилище (фактически, епархииальный музей), созданное по почину архиепископа Димитрия, также регулярно оповещало о своих новых приобретениях. Опубликовано два отчета (за 1903 и 1904 годы).

------------------------- 

1).H. Сычев (директор Русского музея), П.П. Покрышкин и др. При содействии Тверской ученой архивной комиссии несколько раз ведущие московские и петербургские ученые выезжали в Тверскую губернию с целью ознакомления с состоянием памятников на местах. Результатом поездок оказывались отчеты в научных журналах и выход отдельных книг, многие из которых сохраняют и в наши дни свое значение.

 

Сам владыка Димитрий осуществлял большую и очень плодотворную работу по изучению церковных древностей своей епархии, состоял действительным членом Тверской ученой архивной комиссии. Деятельность его может быть охарактеризована следующим образом. С 1897 по 1903 год он посетил практически все уезды епархии, все крупнейшие монастыри и многие храмы, среди которых встречались интереснейшие с церковно-археологической точки зрения. Так, в мае 1897 года он впервые отправляется по своей новой епархии. Первый путь - он же и самый очевидный - по дороге на Петербург, мимо Торжка на Осташков: Медное, Марьино, Знаменское-Раек, Спас на Низу, Баранья Гора, Могилевка, Рогожа, Осташков, Нилова пустынь. Потом владыка несколько раз ездил по этому маршруту. Он имел и практическую пользу. В Марьине мужики на предложение перестроить из их часовни церковь отвечают: «Постараемся». И действительно, через пять лет, в 1902 году, владыка Димитрий освящает в Марьине новый храм. Из Осташкова в 1897 году он едет во Ржев, оттуда - в Тверь. Почти сразу же - небольшая поездка по Тверскому уезду на освящение школы в Ремязино, а затем двумя путями туда и обратно - в Конаково-Кузнецово, также на освящение церкви при фарфоро-фаянсовом заводе.

В том же году он едет еще в Калязин, причем объезжает и уезд, добираясь до Талдома и Спас-Квашонок, а затем в Кашин, где подробно знакомится с этим вторым по значению городом епархии. До конца 1897 года в номерах официальной хроники мы находим подробнейшее описание храмов и монастырей города, а на первый номер следующего года остается рассказ о возвращении владыки через Спас-на-Сози, Рождествено, Лисицы, Юрьево, Клобуково и Савватьево обратно в Тверь. В сентябре 1897 года он успел посетить еще Старицу с близлежащими селами, так что только к февралю 1898 года читатели перестают следить за «приключениями» владыки в его епархии. В мае - начало нового «экспедиционного» сезона. Вновь на Селигер, к Нилу, а на обратном пути - Селижарово и Зубцов. Затем поездка в Волочек по железной дороге, а затем Торжок и - через неделю - Корчева.

В июле 1898 года владыка, сдав неотложные дела с окончанием года в семинарии, отправляется на север епархии. Он едет медленно с большими отступлениями в стороны от тракта на Буйлово, Киверичи, Кесову Гору, откуда заворачивает на Красный Холм и Весьегонск, но не гак, как идет основная дорога. Сначала западнее - на Хабоцкое и Кесьму, а затем - восточнее тракта на Пятницу-Камень, Суково и Чистую Дуброву.

Обратно владыка едет в Бежецк через Спас-Забережье, Добрыни и Николо-Теребенскую пустынь. Уже начинается сентябрь, владыка надолго «зависает» в древнем городе, осматривая его святыни и достопримечательности. До самого конца 1898 года идет описание Бежецка и его окрестностей.

К тому времени официальная часть «Епархиальных ведомостей» давно перестает быть сухим рассказом о назначении новых священнослужителей и освящении храмов и престолов. Вместе с владычным возком читатель перебирается через болота по почти непроезжим гатям, наслаждается видами равнин и холмов, листает страницы церковных документов, радуется, если видит разумные детские глаза учеников школ и, наоборот, скорбит, когда мало занимаются часто в большом селе на торговой дороге священник и учитель духовно­нравственным воспитанием молодого поколения. Здесь же впервые являются из пыльных сундуков рукописи, изучаются почерневшие иконы, сразу же на месте даются инструкции что беречь и как. На заметку в Тверскую ученую архивную комиссию отсылаются адреса и контакты для дальнейшей исследовательской работы.

Год 1900. Экспедиционный сезон владыки начинается еще зимой поездкой в села Михайловское и Васильевское под Тверью. В мае владыка уезжает надолго - опять к Нилу. На этот раз его путь лежит из Ржева по древнему Торопецкому тракту через Оковцы. В этом году 29 мая (по новому стилю) владыка Димитрий оказывается в самом медвежьем углу тогдашней области - на истоке Волги. Он приедет сюда еще раз в 1902 году и заложит там храм. Но пека в маленькой часовне без фундамента в простой священнической епитрахили и фелони, потому что ничего другого нет, он впервые освящает исток великой реки - до него это не делал никогда никакой архиерей.

Втор£1я поездка года - опять Бежецк, но теперь к востоку от него в нынешний Сонковский район и еще далее на границу с Ярославщиной - на С'ить. Эта поездка имеет для современного краеведа огромное значение, поскольку и обычные ученые в этот край тогда не заглядывали, владыка же проехал до самого ярославского Богоявленского на Сити и через Шелдомеж, Кой и Поводнево вернулся в Бежецк.

В этом году он совершает еще две поездки, плотно ознакомившись с I морским уездом, а в некоторые села приехав уже второй раз.

В некоторые места владыка приезжал и позднее, но на этом его ознакомление с Тверской епархией в целом закончилось. В результате были выпущены две, ставшие фундаментальными для последующих церковных историков книги: «Материалы для истории упраздненных монастырей

Тверской епархии» (1903 год), «Тверской Патерик» (1907 год - книга вышла уже в Казани, куда был переведен владыка).

Позже, к сожалению, ни один из сменивших Димитрия в 1905 году архиепископов не имел возможности и желания заниматься историей. После блестящих знатоков церковной истории, какими были Савва (Тихомиров) и Димитрий (Самбикин), подобных им архиереев в XX веке на Тверской земле не было.

Деятельность церковно-исторических обществ в предреволюционные годы несколько снижается. С уходом из жизни таких признанных корифеев церковного краеведения, как В.Ф. Владиславлев и В.П. Успенский, с отъездом из епархии владыки Димитрия заметно уменьшилась историческая тематика на страницах «Епархиальных ведомостей». Некоторое оживление наступило перед 1909 годом, когда отмечалось 500-летие со дня преставления святителя Арсения, епископа Тверского. Юбилей прошел сравнительно незаметно, мощи святителя были переложены в новую раку, средства на которую были собраны по подписке среди духовенства и прихожан епархии. Однако продолжал выпускаться Журнал заседаний Тверской ученой архивной комиссии, где вплоть до 1918 года печатались материалы тверских историков. Среди самых заметных работы Н.И. Иванова «Приходское духовенство Тверской губернии XVIII и XIX веков в отношении к крепостному праву» (1915 год), И.И. Соколова «Историко-статистическое описание упраздненного тверского Саввина монастыря на реке Тьме» (1916 год), И.И. Завьялова «Справка 1766 года о церквях и монастырях города Кашина, принтах и прихожанах» (1909 год), Е. Веригина «Оршин Вознесенский монастырь» (1913 год), М.В. Рубцова «Никола над Ручьем в Твери» (1912 год) и др.


 

§2. Архитектура и иконопись Тверской епархии в первые десятилетия XX века

 

Два новых архитектурных стиля определили моду в храмовом строительстве в начале XX века. Первым из них стал стиль «модерн», в церковном зодчестве выразившийся в так называемом «кирпичном стиле». Для модерна в целом было характерно увлечение неоштукатуренной стеной с выразительным рельефом кирпичной кладки. В светском зодчестве модерн активно использовал элементы стилей разных стран и эпох, но для церковной архитектуры определяющим стало обращение к традициям русского зодчества XVII века. Два крупнейших тверских епархиальных архитектора того времени - Виктор Назарин и Александр Федоров - создали целый ряд проектов церковных зданий, многие из которых были воплощены в жизнь. Но помимо них в епархии работали многие другие архитекторы высокого класса, как столичные, так и местные, так что картина художественной жизни была насыщенной и богатой. Несмотря на многих работавших в Тверском крае архитекторов, постройки того времени отличаются замечательной цельностью и стилистическим единством. Это происходит в связи с использованием зодчими одних и тех же элементов:

-завершение в виде кокошников или килевидных декоративных арок, оформляющих ступенчатые постаменты для главы или группы глав по образцу русских храмов XV-XVII веков. Но если в средневековых храмах такая система была вызвана конструктивными особенностями построек, то в модерне она имеет исключительно декоративную задачу. Архитектоника построек того времени основана на технических достижениях ХIХ века и часто напрямую заимствуется из классицизма;

-оконный и дверной наличники с килевидным кокошником, обычно очень широким и иногда дополнительно украшенным; эта деталь наиболее устойчива в «кирпичном стиле» и присутствует даже тогда, когда храм или постройка не имеют купола (например, в гражданских постройках церковного назначения - жилых корпусах монастырей, оградах, богадельнях, училищах, иногда и в обычных домах);

-карнизы с характерным узором в виде городков, заглубленных нишек-крестов, или, особенно, в виде квадратных нишек-киотов, какие делались в ярославских постройках XVII века под цветные поливные изразцы. Иногда изразцы использовались и в храмах начала XX века, но в Тверской епархии такие храмы неизвестны.

К числу самых выразительных построек того времени следует отнести постройки епархиального архитектора начала XX века Александра Петровича Федорова. Лучшим из них следует считать новую церковь Ширкова погоста (1912 год). В этом архитектурном ансамбле, тон которого задает деревянный храм 1697 года, Федорову удалось создать второй гармоничный акцент, добиться высокого художественного совершенства. Изяществом и исторической достоверностью отличались также не сохранившиеся, но известные по фотографиям такие его постройки, как собор Шестаковского монастыря 1908 года (сохранился в руинах) или сооружения Пятницкого на камне монастыря (1910 год, не сохранились). В Твери по его проекту выстроена церковь святителя Николая в Красной Слободе (1903-1908 годы), но из-за финансовых трудностей первоначальный проект здания - вольной копии знаменитого памятника. XVII века церкви Троицы в Останкине - пришлось выполнить в упрощенном виде. Федоров также выступил как автор многочисленных реконструкций церквей более раннего времени с новыми колокольнями (например, колокольня церкви села Поречье Бежецкого района, 1910 год).

Виктор Иванович Назарин занимал в начале XX века должность губернского архитектора и строил в более тяжеловесном стиле с использованием утяжелявших стену массивных псевдорусских деталей. Например, самое известное его сооружение - собор Ольгина монастыря в Волговерховье. Как и Федоров, Назарин много проектировал новых колоколен и трапезных для расширявшихся приходов. Из самых известных таких проектов - проект колокольни в селе Бели-Архиерейское (1903 год), одной из самых больших в епархии. Все постройки Назарина выделяются грузным кубическим центральным объемом, доминирующим над несколько несоразмерным завершением. Это характерно и для упомянутого собора Ольгина монастыря, и для тяжелого и грузного Страстного собора Дмитровского монастыря в Кашине, и для других построек зодчего.

Заметным новшеством в архитектуре начала XX века, позволившим удешевить строительство и перекрыть обширные пространства без тяжелых опор, стало использование бетона. В тверской церковной архитектуре приобретают популярность бетонные покрытия в расширявшихся трапезных практически по всех уездах. В большинстве случаев это - плоские перекрытия со слегка скругленными углами. Их можно увидеть, например, в селах Поречье и Курганы Бежецкого района. В храмах святителя Николая в Красной Слободе в Твери и в селе Лебедеве Тверского уезда сохранились своды более сложной конструкции - не из положенных бетонных блоков, а отлитые непосредственно на храме. Самые крупный такой свод до 1994 года находился на тверском храме Владимирской иконы Божией Матери (Драгунской) (1902 год).

Изучение древнерусской архитектуры вызвало к жизни помимо модерна еще один стиль, условно называемый неорусским. Для этого стиля характерно свободное оперирование объемно-пространственными элементами древнерусской архитектуры, такими, как угловые камеры со сложным рисунком сводов, асимметричное расположение оконных проемов разных форм и размеров, включение цвета в общий архитектурный замысел, иногда использование керамики для наружной отделки. Таких построек появилось немного. Не всегда проекты были удачными. Нельзя назвать откровенной неудачей Воскресенский собор в Твери (1913-1916 годы), но огромное здание приобрело недостаточно продуманный фасад, а наклонные стены (деталь раннемосковской архитектуры), слишком сложные своды и боковые камеры привели к резкому ухудшению акустики. Вместе с тем небольшие постройки, например, церковь Троицы в селе Уницы Кашинского района (проект того же В.И. Назарина), являются, несомненно, удачными. Вплоть до 1917 года и кирпичный модерн, и неорусские постройки возводились одновременно одними и теми же архитекторами. Некоторые из них (погост Николо-Реня Весьегонского района) достраивались уже в 1920-х годах.

Иконопись Тверского края в дореволюционный период развивалась в достаточно традиционном направлении. В последние десятилетия XIX века сходят на нет и практически прекращают свою деятельность посадские иконописные мастерские, существовавшие целое столетие - с 1770-х годов. Во всяком случае после 1890-х годов можно говорить о прекращении деятельности самых значительных провинциальных художественных мастерских, производивших церковные росписи, делавших иконостасы для Тверской епархии, и работавших по внешним заказам - тверской, осташковский, кашинской, бежецкой, краснохолмско-весьегонской мастерских. Начиная с рубежа веков, пальма первенства в исполнении церковных росписей и икон переходит к крупным монастырям. Иногда продолжают работать (но уже в селах) отдельные мастера-крестьяне. Для историков того времени это было уже прошлое. Не случайно большой интерес вызвала публикация священника церкви Белая Троица В. Некрасова «Тверские иконописцы XVIII - XIX веков» (1904 год), в которой автор оценивает состояние памятников тверского искусства того времени уже с точки зрения музейного сохранения наиболее выдающихся произведений XIX века. (До нашего времени из богатого каталога Некрасова остались лишь отдельные случайно сохранившиеся памятники.)

Монастырские женские мастерские сформировали особый стиль в иконописи, отличавшийся тщательной отделкой доски перед нанесением изображения, тонкостью и деликатностью в наложении красок, обилием золотых фонов, тиснением по фонам травчатых и плетенчатых орнаментов. Более заметна именно в монастырских вещах некоторая избыточная мягкость, граничащая со слащавостью образов, впрочем, очень популярная в тот период. Основы этого стиля лежат в петербургских художественных мастерских, зачастую также монастырских, ведущих свой отсчет от известнейшей мастерской М.С. Пешехонова (кстати, тверского выходца из бежецкого села Еськи). На основе традиций палехского иконописного ремесла и позднего академического стиля сложился общерусский стиль, чрезвычайно похожий на всей территории Российской империи. Иногда бывает нелегко определить конкретное место производства того или иного произведения — столица это или провинция.

Как и в архитектуре, в иконописи начало XX века стало временем реставрации древних памятников и создания первых собраний древнерусской иконописи. К таковым следует отнести собрания князя Ширинско го-Шахматова в его имении Островки в Вышневолоцком уезде. Большая коллекция древних икон находилась в Тверском епархиальном древлехранилище. В Тверской епархии до революции насчитывалось уже немало образованных людей, которые хотя бы видели своими глазами, как выглядит настоящая старинная икона, понимали ее ценность и стремились но возможности сохранить такие памятники в своем родном храме. Вместе с тем для реального выявления памятников тверской школы было сделано сиге очень мало. Собрание Ширинского-Шахматова в силу своего географического расположения объединило больше новгородские памятники XV-XVII веков, а епархиальное древлехранилище понесло огромные утраты в послереволюционный период. Только некоторые иконы (например, «Рождество Богоматери», начала XIV века, скорее всего происходящая из Торжка, или попавший позже в собрание А.И.

Анисимова «Спас» того же времени тверского происхождения - обе в Государственной Третьяковской галерее), восходят к дореволюционному епархиальному собранию. Многие древние иконы оставались на местах и большей частью погибли в 1920-1930-х годах.

Иконостасов начала XX века сохранилось довольно много. Они и сегодня находятся во многих переживших советское время церквях. Один совершенно уникальный иконостас находится в погосте Голенково (Селижаровский район). Точнее, это два иконостаса для двух приделов, полностью однотипных и различающихся только цветом фаянсовых деталей. Они исполнены на Кузнецовской фарфоро-фаянсовой фабрике (теперь Конаково). Среди многочисленных подобных работ, широко распространенных в 1900-1910 годах, иконостасы в Голенкове остались единственным в Тверской области уцелевшим памятником. Датировка их может быть локализована в пределах 1907-1914 годов.

Церковные росписи этого периода можно распределить на две стилистические группы. Одна из них - большая - представляет собой последние отзвуки академического стиля, работы производились последними мастерами исчезавших периферийных школ, часто крестьянами. Уровень их работ постепенно падает. Такие произведения, как росписи храмов в селах Егна и Чуриково (Весьегонский район), Поляны (Сандовский район), Ильинское (Лихославльский район) и многие другие (большая их часть в руинированном состоянии), свидетельствуют о снижении и упрощении художественных приемов, большей звучности и при этом бедности колорита, шаблонном следовании исходным гравюрам.

Вместе с тем нельзя не отметить, что среди церковных росписей этого направления встречаются отмеченные по-настоящему высоким мастерством. Но их очень и очень мало. Значительная часть уцелевших памятников - это поновления и записи прежних стенописей, часто показывающие бессилие и откровенное неумение работавших в храмах художников. Таковы, например, слои записей в селах Михайловское и Дудино (Калининский район), да и многие подобные им, в которых, несмотря на обильное использование золота, видна очень неуверенная кисть.

Вторая группа росписей представляет собой памятники «авторского» направления, часто очень талантливые и своеобразные. Движение к вере отцов, которое началось в среде интеллигенции в первые десятилетия XX века, затронуло и художественную интеллигенцию. К сожалению, до сих пор не проводились исследования по определению имен и работ мастеров, работавших в те годы в тверских храмах.

В крупных храмах, особенно в столице епархии, где была возможность приглашать хороших мастеров, мы встречаем особенно интересные памятники. Среди них выделяются высочайшим уровнем исполнения и стилистическими особенностями, позволяющими отнести их к группе палехско-пешехоновских работ, росписи Христорождественского собора одноименного монастыря в Твери. Но иногда качественно расписывались и очень отдаленные храмы. Ярко индивидуальная роспись находится в храме погоста Урайское (Спировский район), где в куполе мастер с хорошим мастерством изобразил копию с картины В.М. Васнецова «Радость праведных. Преддверие рая». Еще одна такая роспись была сделана в 1914-1916 годах в домовой церкви Тверской семинарии в «васнецовско-нестеровском духе». Есть вероятность, что она сохранилась хотя бы частично под советской побелкой в здании Суворовского училища.

Часто новые росписи дополняли старые и производились на нижних частях стен или на местах утрат. Встречаются случаи, когда такие росписи делались в иконописной манере, то есть стена грунтовалась как иконная доска и живопись наносилась уже как на обычную икону (таковы, например, картины-иконы в храме в селе Садыково (Калининский район) или в храме в селе Волково (Рамешковский район).

 

Вопросы для самоконтроля:

  1. Как отразились реставрационные работы и реставрационные открытия на культурной жизни России и Тверской епархии начала XX века.
  2. Что можно сказать о деятельности тверских ученых начала XX века в области церковного краеведения и церковной истории.
  3. Назовите основные постройки В.И. Назарина и А.П. Федорова.
  4. Какими путями развивалась церковная иконопись в начале XX века.

Список литературы

  1. Города Тверской области. М., 2000. Вып. 1; 2005. Вып. 2.
  2. Кашин. Памятники городов России. М., 1991.
  3. Свод памятников архитектуры и монументального искусства. Тверская область. М., 2002. Т. 1; 2006. Т. 2
  4. Тверской Патерик. Тверь, 1991.

 

Глава III. Тверское духовенство в войнах начала XX века

 

§1. Тверское духовенство в Русско-японской войне

 

Русско-японская война началась 27 января 1904 года нападением японского флота на русскую эскадру на внешнем рейде Порт-Артура, а также героическим поединком крейсера «Варяг» и канонерской лодки «Кореец» с эскадрой японских крейсеров в порту Чемульпо. Несмотря на то что начало войны и нападение были совершены внезапно, а вследствие грубых просчетов русского командования крейсер I ранга «Варяг» был оставлен фактически в ловушке один без поддержки эскадры, и порт- лртурская эскадра оказалась выведенной на внешний рейд без должного охранения, первоначальных целей японцам достичь не удалось. Подвиг «Варяга» облетел весь мир, высоко подняв престиж русского флота, а в Порт-Артуре, несмотря на ряд повреждений, японцы не смогли уничтожить ни одного из кораблей.

Весть об объявлении войны была встречена в России массовым подъемом патриотического и национального чувства. Чтение манифеста от 28 января вызвало шумные антияпонские манифестации. Почти сразу же состоялись торжественные молебствия о победе русского оружия. В Твери в кафедральном соборе 29 января в 10 часов утра молебен служил высокопреосвященный Димитрий, архиепископ Тверской и Кашинский. Очевидец тех событий отмечает: несмотря на то что объявления о службе были развешаны лишь поздно вечером накануне, еще до начала службы храм был полон молящимися[8].

Почти сразу правительством были организованы меры по сбору пожертвований на нужды действующей армии и флота. Чиновники центральных учреждений духовного ведомства постановили отчислять на эти нужды ежемесячно 1% от оклада. Аналогично комитеты по сбору пожертвований на военные потребности были организованы во всех основных губерниях и епархиях Русской православной церкви.

2 февраля 1904 года в архиерейском доме прошло первое заседание комитета по сбору пожертвований на военные потребности Тверской епархии. В нем приняли участие настоятели всех городских церквей. Комитет принял постановление, выдержку из которого мы публикуем. Он постановил:

  • «Немедленно открыть в городе Твери центральный комитет по сбору пожертвований, причем почтительнейше просить Его Высокопреосвященство принять на себя председательство и общее руководство сборами добровольных пожертвований на военные нужды...»
  • Таковые же комитеты открыть во всех благочиннических округах Тверской епархии под председательством благочинных в составе 2-3 членов с тем, чтобы все собранные пожертвования направлялись в епархиальный комитет для надлежащего с его стороны распоряжения...
  • По всем церквям и монастырям Тверской епархии завести особые кружки для сбора добровольных пожертвований...
  • Пригласить к пожертвованиям на военные потребности настоятелей и настоятельниц монастырей из средств вверенных их управлению обителей...
  • Для сбора вещественных пожертвований отвести в епархиальном доме особое помещение, и по мере накопления этих пожертвований, отправлять в распоряжение Тверского отделения Красного Креста...[9]».

Особо рассматривался (впервые в истории войн России) вопрос об обязательном информационном обеспечении населения, поскольку из-за стремительного роста газеты всевозможных видов и толков сразу же донесли неблагоприятные известия о начале войны до центральной России. Но поскольку в деревнях газет еще не было, (даже в ряде уездных городов, например в Корчеве, не получали центральных газет), значительная часть населения довольствовалась слухами. Слухи, конечно, давани совершенно превратную информацию, как правило заведомо раздувавшую военные успехи японцев и занижавшую героизм русской армии. Во многом именно такая информация привела к всплеску социальной нестабильности, раздутой до размеров революции в следующем, 1905 году.

Заседание комитета 1 февраля 1904 года завершилось подпиской в пользу потребностей армии. Так, архиепископ Димитрий (Самбикин) выделил половину отпускаемых ему правительством средств (750 руб.), а среди духовенства собрали 1125 руб.[10] Почин архипастыря был с большим воодушевлением принят на местах. В силу лучшей информированности первыми откликнулись уездные города и крупные монастыри.

Так, епархиальные консисторские чиновники по примеру коллег из столицы выделяли ежемесячно на военные нужды по 1% от заработной платы, семинарские преподаватели - по 2%, преподаватели уездных духовных училищ (Осташковского и Ржевского) - по 1% от окладов[11]. 11омимо них, значительные суммы пожертвовали крупные храмы, например, Тверская кладбищенская Смоленская церковь обязалась выделять ежемесячно из братской кружки по 5 руб., из церковной - 10 руб. па военные потребности. Калязинский Троицкий Макарьев монастырь пожертвовал единовременно 1000 руб. и обязался жертвовать ежемесячно 2% от кружечных средств, Желтиков Успенский монастырь - 300 рублей, 11овоторжский Борисоглебский - 306 руб. 69 коп., а Тверской Христорождественский - 200 руб.

Немедленно откликнулись и небольшие монастыри, расположенные в глуши. Общая боль остро коснулась и их. Бежецкий Благовещенский монастырь пожертвовал 100 рублей, Шестаковская женская община (Кашинский уезд) - 100 руб., Троицкая женская община (Корческой уезд) 25 руб., Кашинский Дмитровский монастырь - 25 руб.[12]

Эти средства были собраны практически сразу после объявления манифеста еще до открытия епархиального комитета либо немедленно после него. Энтузиазм народа был велик. Так, в Красном Холме после объявления манифеста 28 января только после одного молебна было собрано в кружку для пожертвований 110 руб. и на 10 руб. было собрано холста.

В силу прозрачности финансовых отношений того времени, нам несложно увидеть, что составляли пожертвованные суммы для самих жертвователей. Так, суммарный доход Смоленской церкви в Твери составлял в 1901 году 2934 руб. 49 коп. (храм кладбищенский, без прихрда)[13], Макарьева Калязинского монастыря -1861 руб. 3 коп. от казны (монастырь первоклассный), годовой доход - 3938 руб., от оброчных статей 14 736 руб. 15 коп. В акциях - 53 ООО руб.[14]

Успенский Желтиков монастырь - от казны 1192 руб. 91 коп., годовой доход - 5939 руб., от оброчных статей -1644 руб. В акциях - 51 156 руб.[15] Новоторжский Борисоглебский — от казны 1249 руб. 35 коп, прочие статьи - 6100 руб. В акциях - 66 977 руб.[16] Кашинский Дмитровский - годовой доход 423 руб., оброчные статьи - 1969 руб. В акциях - 63 653 руб.[17]

Женские монастыри: Христорождественский - 480 руб. 26 коп. В акциях - 60435 руб.[18]; Бежецкий Благовещенский - годовой доход 2432 руб. 36 коп., из них 1500 руб. монастырь расходовал на содержание своего причта, не получавшего другого дохода. В акциях - 2240 руб.[19]; Шестаковская Шелдомежская община - только в акциях 2900 руб. (акцию же они и пожертвовали)[20]; Троицкая община - только в акциях 6550 руб.[21]

Однако следует отметить, что реально на руках у жертвователей имелись далеко не пятизначные суммы, поэтому если крупные монастыри и храмы внесли суммы порядка 1-3% от наличных (соотношение легко сосчитать и эти суммы соответствовали определенной меценатской этике того времени), то Новоторжский монастырь - почти 21%, Христорождественский - 24%, Бежецкий - около 10%, а Троицкая община, по порыву души, внесла, видимо, всю наличность, что имела.

В последующем практически все храмы и монастыри епархии приняли участие в сборе пожертвований на Красный Крест, армию и флот. С организацией в марте 1904 года местного отделения Красного Креста Тверской епархиальный комитет по сбору пожертвований прекратил свое существование. Но в 1904 и 1905 годах в храмах шли сборы пожертвований, результаты которых регулярно публиковались[22] с указанием, кто, сколько и что внес. Если замечались погрешности, они исправлялись в следующих номерах «Епархиальных ведомостей». В итоге были собраны следующие суммы:

  • 1904 год. На нужды Красного Креста (это наиболее крупная статья, фактически означавшая расходы на содержание и обеспечение армии, ее госпиталей и тылов). Епархиальный комитет: февраль - 4083 руб., март - 4871 руб. Далее такие суммы пожертвований: март - 335 руб., апрель - 4209 руб., май - 2768 руб., июнь - 1207 руб., июль - 2317 руб., август - 1339 руб., сентябрь - 1145 руб., октябрь - 765 руб., ноябрь - 841 руб., декабрь - 595 руб.
  • 1905 год: январь - 942 руб., февраль - 1126 руб., март - 787 руб., апрель - 485 руб., май-июнь - 1461 руб., июль - 615 руб., август-сентябрь - 1047 руб., октябрь - 168 руб. Итого более 31 100 руб.

Отдельной статьей проходил сбор «на усиление флота». Этот сбор начался с марта 1904 года и дал такие итоги:

  • 1904 год: март - 78 руб., апрель - 593 руб., май - 268 руб., июнь - 94 руб., июль - 430 руб., август - 249 руб., сентябрь - 205 руб., октябрь - 142 руб., ноябрь - 227 руб., декабрь - 93 руб.
  • 1905 год: январь - 212 руб., февраль - 333 руб., март - 265 руб., апрель - 96 руб., май-июнь - 2048 руб., июль - 170 руб., август-сентябрь - 247 руб., октябрь - 28 руб. Итого около 5800 руб.

С мая 1904 года проходил еще сбор пожертвований на обеспечение семей погибших воинов. Он, как ни странно, не пользовался большим вниманием крестьян и духовенства и дал следующие результаты:

  • 1904 год: май - 34 руб., июнь - 69 руб., август - 30 руб., октябрь - 14 руб., ноябрь - 90 руб., декабрь - 15 руб.
  • 1905 год: январь - 31 руб., февраль - 300 руб., март - 15 руб., апрель 15 руб., май-июнь - 313 руб., июль - 23 руб., август-сентябрь - 275 руб., октябрь - 12 руб. Итого 1236 руб. без копеек.

Наконец, последним из сборов пожертвований проходил сбор в пользу военнопленных в Японии. Он также дал небольшую сумму, всего 17 руб. (только апрель 1905 года).

Помимо этих сборов, именуемых «тарелочными», то есть подававшихся непосредственно во время литургии, существовали еще кружечные сборы из денег, попадавших в церковные кружки. Они были следующими:

  • 1904 год: март - 1449 руб., апрель - 5213 руб., май - 6033 руб., июнь 2569 руб., июль - 3808 руб., август - 3686 руб., сентябрь - 2358 руб., октябрь - 2380 руб., ноябрь - 2721 руб., декабрь - 1864 руб.№13. С. 358-360; №17. С. 478-481; №18. С. 504-507; №19. С. 654-657. 1906: №3. С. 55-57.
  • 1905 год: январь - 4419 руб., февраль - 2875 руб., март — 3022 руб., апрель - 2317 руб., май-июнь - 10388 руб., июль - 3878 руб., август- сентябрь - 3129 руб., октябрь - 1382 руб. Итого около 63500 руб.

Эти сухие цифры чрезвычайно красноречиво свидетельствуют о настроениях в обществе, которые царили в нем в период Русско-японской войны. Во-первых, крестьяне были далеко не так осведомлены о положении дел на фронте, как казалось в начале войны всем, включая высокопреосвященного Димитрия. Они читали и газеты, и листовки. Сведения о действиях армии и флота доходили даже до глуши очень быстро и сразу сказывались на суммах пожертвований. Так, сражение в Желтом море (июль 1904 г.) немедленно вызвало отклик в виде роста в четыре раза пожертвований на флот. В два-три раза возросли пожертвования во всех видах после падения Порт-Артура (декабрь 1904г.). Просто потрясающий взрыв национального чувства оказался связан с Цусимской катастрофой (14-15 мая 1905 г.). Об этом событии узнали через считанные дни, и размер пожертвований, особенно на флот, вырос в десять раз. (Как жаль, что эти цифры совершенно не были известны в Петербурге и о них не докладывали Государю! Национальная гордость не допускала и мысли о позорном мире, тем не менее заключенном в октябре 1905 года. Насколько же мало знала власть собственный народ! С другой стороны, только воевавшие, обстрелянные и верные Престолу войска смогли прекратить беспорядки в России осенью 1905 г. Это сознавали и в действующей армии, так понимал поспешное окончание войны накануне фактического перелома и о. Митрофан Сребрянский.)

Во-вторых, примечательно, что революционные события совершенно не отразились на суммах пожертвований. Все, что творилось в столицах, оставалось в эти годы еще совершенно чуждо огромной массе простых людей. О том, каким был этот действительный порыв людей, говорят лишь отдельные факты. Стесненные в средствах, часто жившие в большой бедности, простые крестьяне и члены принтов скромных сельских церквей приносили куда больший плод христианского милосердия и сострадания к русскому воинству на Дальнем Востоке, чем сильные мира. Вот характерная заметка, из отчета, присланного священником села Введенского при Угличской дороге Кашинского уезда Петром Шестовым:

«Когда я сделал отпуст литургии, вышел вперед всех старик 60 лет, крестьянин села Медведева Илья Михайлов Порочкин и со слезами на глазах обратился ко мне с такими словами: "Батюшка отец Петр, скажи, донеси Царю-Батюшке, что я сам готов идти на войну; пусть Царь возьмет и моих детей, у меня их четверо сыновей, всех благословляю на службу Государю". После этих слов послышались громкие голоса: "И мы все согласны идти за Царя на службу". Женщины не отстают от мужчин в выражении своего чувства и несут свои сбережения. Вот 75-летняя старуха-дьячиха несет последнюю холстину, приготовленную ею на свое погребение и говорит:"Возьми, батюшка, там нужнее, по смерти моей кто- нибудь найдется, прикроет мое тело"»[23].

Первые отправления на фронт прошли также в атмосфере массового энтузиазма. Например, почти сразу же после начала войны на Дальний Восток отправилась одна из рот 8 Московского гренадерского полка, расквартированного в Твери. Отправление этой части стало настоящей гражданской манифестацией с участием более 10 тыс. человек, в которой важную роль сыграла церковь. Отправление состоялось после молебна в полковой церкви, после которой к солдатам обратился полковой священник отец Николай Рубцов. Он сказал, в частности:

«Доблестные московцы! Счастливы вы, что вам, одним из первых соратников победоносной русской армии приходится обнажить меч на врагов России - гордую языческую Японию. Счастливы вы, что вам, при помощи Божией выпал жребий вписать новую славную страницу в историю богатырских подвигов. Верим несомненно, что вы оправдаете возлагаемые на вас надежды, и благословение Божие да помогает вам в предстоящем подвиге - в ратоборстве с врагом Веры, Царя и Отечества. Знайте, сыны могучей России, что на вас будет смотреть весь мир, за вас будет молиться Мать Святая Церковь, и с молитвою на устах, верой в святой Промысел Божий о каждом из вас, с сознанием правоты брани, идите смело на дерзкого, вероломного врага»[24].

В течение первого месяца войны, когда еще было не ясно, сколь значительный размах примет этот конфликт, официальная власть достаточно внимательно следила за статистикой убитых и раненых. Сведения о потерях публиковались достаточно регулярно. Так, например, для общего поминания в храмах епархии были опубликованы имена погибших в первый день войны матросов - уроженцев Тверской губернии: Алексей Никифоров (крейсер «Боян»), Сергей Налимов (крейсер «Паллада»), Сергей Никитин (броненосец «Ретвизан»), Кирилл Зрелов, Андрей Леонтьев (крейсер «Варяг»)[25]. Никогда более такой список не публиковался, хотя, конечно же, число погибших росло.

Самой ощутимой потерей, во многом определившей весь неудачный ход войны и позволившей японцам провести, в сущности, единственный возможный победоносный план - быструю высадку на континент еще до мобилизации русской армии, стала гибель на броненосце «Петропавловск» командующего Порт-Артурской эскадрой адмирала Степана Осиповича Макарова 1 апреля 1904 года. Вместе с деятельным и талантливым адмиралом погиб и благочинный Тихоокеанской эскадры, иеромонах

Алексей Раевский, уроженец Новоторжского уезда Тверской губернии. Личность этого человека достаточно интересна.

Происхождением из семьи бедного псаломщика села Млевичи Новоторжского уезда, Александр Раевский был младшим сыном, с детства отличался любовью к церковной службе и религиозностью. По зову сердца он пошел смолоду в Новоторжский Борисоглебский монастырь, прошел все ступени монашеского искуса. Способного молодого иеромонаха заметили, он был переведен в Старицкий Успенский монастырь на должность казначея. В это время скончались его неженатый брат и сестра с мужем, оставив маленьких внуков на попечение старой матери. Она написала письмо младшему из сыновей, к тому времени иеромонаху, с просьбой о помощи. Скромных средств жалования иеромонаха не могло хватить на все нужды, поэтому, чтобы как-то помочь оставшимся родным, отец Алексей отправил ходатайство на зачисление в военное духовенство. Оно было удовлетворено. Некоторое время он был священником на броненосце «Наварин», после этого - на «Петропавловске». За заслуги в деле окормления паствы отец Алексей был награжден тремя медалями и двумя наперсными крестами. К 1904 году он уже три года не был в России. В письмах домой он неоднократно писал, что собирается просить об отпуске на родину. Но помешала война. С началом войны он был назначен благочинным эскадры. Последнее письмо от 9 марта и телеграмма от 1 апреля с пасхальным приветствием, отправленная с внутреннего рейда Порт-Артура за несколько минут до гибели отца Алексея, пришли в Торжок одновременно и опередили весть о гибели «Петропавловска» на два часа. Отцу Алексею было сорок лет[26].

Все бодрые отчеты о пожертвованиях на Красный Крест, армию и флот говорят, однако, не о силе Церкви как института, а о достоинстве народа, ее составлявшего. Когда стало ясно, что война затянется и потери на ней будут значительны, вышло постановление Святейшего Синода от 1 сентября 1904 года об организации призрения детей-сирот погибших воинов:

«Будучи для каждого православного любвеобильной матерью, церковь, конечно же, в особенности такою должна являться и для осиротевших детей воинов и принять на себя заботу об их воспитании и образовании...

Св. Синод определяет епархиальным преосвященным поручить состоящим в их ведомстве благотворительным и просветительским обществам, братствам, церковно-приходским попечительствам и иноческим обителям принять возможное участие в судьбе осиротевших детей воинов...»л3. В постановлении оговаривалась необходимость устройств приютов и возможности принятия детей-сирот на льготных условиях в духовно-учебные заведения и учительские школы.

Опубликовав это постановление, высокопреосвященный Димитрий не сделал никаких объясняющих и дополнительных распоряжений. Результат не замедлил сказаться. Огромная, располагавшая значительными средствами и возможностями бюрократическая машина не сдвинулась ни на йоту. За последующие два месяца ни одна организация в рамках Тверской епархии не продемонстрировала даже желания начать такую работу. Лишь в начале ноября 1904 года последовало новое распоряжение высокопреосвященного. Он потребовал настоятельно принять постановление Синода к реализации и лично согласился взять на воспитание при Архиерейском доме двух детей-сирот офицеров из духовного звания[27]. Однако в начале 1905 года последовал указ о его перемещении в Казань. (Это была традиционная в синодальную эпоху и очень неполезная для церковной жизни рокировка - соответственно Казанский архиепископ Николай перемещался в Тверь. Высокопреосвященный Николай тянул свое вступление в должность до мая, после чего подал прошение об увольнении на покой. Новый владыка, Алексий, прибыл в Тверь уже летом 1905 года, и многие хорошие начинания в Твери, задуманные высокопреосвященным Димитрием (Самбикиным), высокоодаренным, образованным и молитвенным пастырем, остались нереализованными. Так заглохла реализация упомянутого синодального постановления от 1 сентября 1904 г.)

Большие суммы, собранные епархией, оказались во многом бесполезными на войне, использовать их в практических целях сразу не позволяли неповоротливая бюрократическая машина, а также очень низкая пропускная способность транссибирской магистрали. В общем было собрано около 100 тыс. руб., а с учетом сборов с других епархий суммы на Красный Крест должны были исчисляться миллионами золотых рублей. Но на момент окончания войны посылки Красного Креста большей частью еще не дошли до армии, застряв в середине Сибири, особенно собранные вещевые пожертвования - материя и носильные вещи. Несмотря на жестокие нападки либеральной прессы, деньги и пожертвования строго контролировались и шли по назначению. Огромные средства остались лишь знаком доверия и уважения народа к своему государству и своей армии.

Русско-японская война принесли еще целый ряд жестоких ударов и разочарований. Они стали серьезным экзаменом для военного духовенства, с трудом представлявшего, как именно необходимо вести работу в условиях современной войны. Подвиг отца Стефана Щербаковского почти не повторялся. Значительная часть духовенства считала своим долгом находиться не в боевых порядках, а в обозе. Никакой регламентации места священника дано не было. И если опыт военного духовенства оказался все- гаки положительным и востребованным впоследствии, то это объяснялось в значительной степени высокими личными качествами самих священников, работавших в действующей армии.

Общее число священников в 1-ой и 2-ой Манчжурских армиях, Порт- Артурской и Цусимской эскадрах составило порядка двухсот пятидесяти человек. Не более шестидесяти из них реально принимали участие в боевых операциях. Основные потери понесли священники с эскадр. На суше только один священник был убит, да и то русской пулей во время ложной ночной тревоги. Примерно десять священников были контужены и ранены. Несмотря на многочисленные примеры героизма среди духовенства, сам факт, что в армию и флот набирались священники, искавшие возможности заработка, либо же старше 60 лет (таких было не менее трети), очень мешал эффективной пастырской работе. Решать эти вопросы пришлось уже после окончания войны, более того, после смерти протопресвитера А.А. Желобовского в 1910 году. В годы войны и после нее по болезни он уже почти не занимался своими обязанностями. Этот перерыв в 1905-1910 годах обошелся русскому военному духовенству дорого.


 

§2. Первая мировая война, участие в ней военного духовенства и приходов Тверской епархии

 

Перерыв в девять лет между Русско-японской и Первой мировой войнами в корне изменил понимание обществом и верхами сути современной войны, места в ней народа., армии и духовенства. Это были годы, когда, с одной стороны, опыт Русско-японской войны был изучен и позволил избежать многих ошибок, а с другой — произошла смена поколений и новое молодое поколение оказалось сильно заражено атеистической и революционной пропагандой. И хотя общая вера в царя и Отечество жила в огромной массе народа еще крепко, длительная война, слухи и известия, подрывавшие авторитет государя (в первую очередь скандал с Распутиным), сильно ударили по монархическим настроениям в обществе. Социальные и церковные реформы, которые необходимо было проводить немедленно в начале XX века, сильно запоздали. Убийство П.А. Столыпина в 1911 году лишило правительство лучшего из премьер- министров царствования Николая II. Все это в комплексе привело страну к катастрофе 1917 года.

В отношении Тверской епархии самое бросающееся в глаза отличие, сразу заметное при сравнении епархиального журнала 1904 и 1914 годов, - это жесткая цензура в освещении военных событий в 1914 году. Первый месяц войны, наступление и катастрофа в Восточной Пруссии, мобилизация совершенно не отражались на страницах официального епархиального издания. И только в ноябре, когда стало ясно, что наступление немцев на Варшаву отбито, а в Галиции разгромлена практически полностью австрийская армия, появились отчеты о битве под I [еремышлем, помеченные серединой октября[28].

В то время епархиальным архиереем был выдающийся церковный деятель, талантливый писатель и ученый, убежденный монархист архиепископ Серафим (Чичагов). Впоследствии он принял активное участие в Поместном соборе 1917-1918 годов, был митрополитом, затем арестован и расстрелян в 1937 году, канонизирован Русской православной церковью. Отношение владыки Серафима к тверской пастве было достаточно сложным. Его отчеты о поездках по епархии говорят, что архипастырь был лишен благодушного настроения. Он хорошо видел недостатки епархии, слишком долго не затрагивавшейся никакими реформами, с крайне инертным духовенством - особенно по контрасту с Кишиневом (откуда прибыл архиепископ Серафим на Тверскую кафедру), с чрезвычайно слабо развитой приходской жизнью. Впрочем, эти проблемы были не только проблемами одной Твери, но и всей Русской церкви.

Сам владыка не пожелал опубликовать свои обращения к народу по поводу начавшейся войны, ограничившись публикацией Высочайшего манифеста в №30 за 1914 год. Только в №32 было опубликовано обращение об организации кружечных сборов в церквях епархии на Красный Крест. Никакие иные статьи пожертвований не фигурировали, в довольно большом и очень сухом по стилю обращении сквозит мысль, что все основные мероприятия по обеспечению поступлений в Красный Крест, обслуживание госпиталей, попечение семей воинов и пр., должно организовывать земство. Епархия лишь помогает земским служащим.

Единственное мероприятие, которое архиепископ Серафим благословил провести в епархии, - это организация приходских попечительств по указу Синода от 20 июля 1914 года:

«Озабочиваясь участью семейств лиц, находящихся в войсках, путем оказания сим семействам немедленной помощи, Святейший Синод определил поручить епархиальным преосвященным сделать распоряжения о немедленном образовании в каждом приходе особых попечительских советов о семьях лиц, находящихся в войсках»[29].

Очень характерный и первый тревожный синдром о внутреннем ыубоком недуге общества отдельной крупной статьей оговаривается о необходимости ежемесячных отчетов благочинных о произведенных кружечных сборах, в противном случае им грозил штраф в размере от 1 до 5 руб. в пользу Красного Креста.

Все перечисленное может быть объяснено характером владыки Серафима, человека твердого характера, мало сентиментального. Но это было, к сожалению, общим местом государственной и церковной политики.

Как раз в 1910-е годы архиепископ Серафим выпустил свою знаменитую брошюру «О возрождении приходской жизни», где, опираясь на опыт различных приходов, очертил признаки жизнеспособного прихода и наметил пути к его становлению. «Жизнеспособных» приходов по Тверской епаргхии, как честно высказывался владыка, было не более нескольких десятков. Соответственно надежд на активную роль приходских советов в обеспечении семей солдат и офицеров не было. Эти функции приняли на себя светские организации, по преимуществу, земства.

Учитывая печальный опыт сборов на Красный Крест в Русско- японскую войну, в 1914 году было принято решение расходовать средства, пожертвованные в епархии, на организацию госпиталей непосредственно на местах. Первые месяцы сборов позволили получить необходимую сумму. Крупные суммы пожертвований внесли мужские монастыри. Так, Нилова Пустынь внесла единовременно 10 тыс. руб., Желтиков Успенский монастырь - 3 тыс. руб., Отрочь Успенский монастырь - 1250 руб., Макарьев Калязинский Троицкий - 5 тыс. руб., Новоторжский Борисоглебский - 2 тыс. руб., Николо-Малицкий - 2 тыс. руб., Старицкий Успенский - 1250 руб., Клобуков и Дмитровский Кашинские - по 2 тыс. руб., Осташковский Житенный - 3 тыс. руб., Селижаровский Троицкий - 750 руб., Краснохолмский Антониев Николаевский - 1250 руб.,

Теребенская Пустынь - 6 тыс. руб., Николо-Столпенская Вышневолоцкая пустынь - 500 руб.[30] Эти, а также средства архиерейского дома позволили организовать госпиталь на 50 коек в Трехсвятском загородном архиерейском доме, находившемся под заведованием архимандрита Желтикова монастыря Иоасафа.

Женские монастыри приняли не менее активное участие в мероприятиях по открытию и обслуживанию госпиталей. Госпитали на 20 коек открылись в Вышневолоцком Казанском и Успенском Могилевском монастырях, обслуживавшиеся сестрами этих обителей. В тех монастырях, где возможности не позволяли открыть госпитали, сестры работали в близлежащих земских госпиталях. Так, 60 сестер Новоторжского Воскресенского монастыря работали в госпитале в здании Тверской семинарии, в других госпиталях ухаживали за ранеными 60 сестер Благовещенского Бежецкого монастыря, 5 сестер Кашинского Сретенского монастыря, 5 сестер Весьегонского Пятницкого монастыря, 3 сестры Старицкого Мариинского монастыря.

Госпитали при крупных станциях обслуживались и опекались также сестрами близлежащих женских обителей. Госпиталь в Кимрах находился под опекой Троицкого монастыря (бывшей общины, ставшей к тому времени обителью), а госпитали в Сонкове и Красном Холме - Шестаковского Шелдомежского монастыря (также ставшего монастырем за прошедшее десятилетие). Все женские обители были очень крупные, насчитывали иногда десятки и сотни сестер и послушниц, активно участвовали в пошиве одежды для раненых. За три первых месяца войны женские монастыри сшили 4170 рубашек, 3088 кальсон, 766 халатов, 1200 наволочек и 100 фартуков, полностью покрыв нужды епархиальных госпиталей на первое время .

Активное участие в организации и патронаже госпитальных мест приняло и белое тверское духовенство. Около 100 коек в различных госпиталях губернии, в том числе и в отданном под госпиталь здании Тверской семинарии (освящен 12. X. 1914 г.), обеспечивали из пожертвований от белого священства. Как и в Русско-японскую войну, по 3% от жалования отчисляли ежемесячно в фонд Красного Креста служащие духовных училищ, 2% — служащие консистории, 5% - епархиальный свечной завод.

Из числа тверских семинаристов организовывались санитарные роты, семинаристы работали и в госпитале, помогая обслуживать раненых, писали письма их родным[31].

Пожертвования и опека производились неукоснительно вплоть до самой Февральской революции. Для раненых солдат организовывались собеседования и концерты. Однако, как отмечает архимандрит Отроч монастыря Вениамин (Федченков), очевидец трагических февральских событий 1917 года, окончившихся гибелью губернатора Н. Бюнтинга, в Твери глубокая апатия характеризовала находившихся в госпиталях солдат накануне 1917 года. Общество и армии были перенапряжены войной. Вениамин (Федченков), впоследствии знаменитый архиерей, митрополит и старец, писал: «Помню лазареты с тысячами раненых. Были они и в здании нашей Тверской семинарии. Солдаты были мирные, терпеливые тихие люди, ничего революционного я не видел тогда в них... Правда, не замечал я и геройского желания скорее возвращаться на фронт, но не было и протестов: воевать нужно! Размышлять не о чем. Посещали более крепкие раненые богослужения в семинарском храме; не слышно было о безбожниках из них, но не было и особенного усердия к молитвам. Духовенство и интеллигенты устраивай и им всякие чтения, нас слушали спокойно. Не помню ни одного случая какого-нибудь выпада со стороны солдат»[32].

Военное духовенство встретило Первую мировую войну значительно более подготовленным, чем в 1904 г. После смерти в 1910 году протопресвитера А. А. Желобовского этот пост занимал недолгое время протоиерей Евгений Петрович Аквилонов. Но внезапная болезнь не позволила ему заняться делами - 30 марта 1911 года он скончался в возрасте 48 лет. На должность протопресвитера был определен протоиерей Георгий Иванович Шавельский, ставший последним протопресвитером русской армии. Он очень много сделал для воспитания кадров военных священников в годы Первой мировой войны. Первый год своего пребывания на посту он постоянно находился в разъездах, посетил почти все полковые и судовые храмы его ведомства (на эскадрах такое было впервые со времени учреждения должности протопресвитера), встречался с духовенством, офицерами и солдатами.

В числе мероприятий, на которые, по мнению нового главы ведомства военного духовенства, следовало обратить внимание, были богослужение, беседы, отношение к нижним чинам и к своему сану. Был разработан специальный военный катехизис (1912 г.). Каждый кандидат в военное духовенство стал проходить строгий отбор в виде сослужения с самим протопресвитером, в которое входили: совершение исповеди, литургия, проповедь. Обязательным было собеседование. Только прошедший все испытания кандидат назначался на должность военного священника.

Накануне самой войны, в июле 1914 года, состоялся I съезд военного духовенства. На съезде присутствовали 40 представителей армейского духовенства и 9 - морского. Он обсуждал многие насущные вопросы, такие, как место и роль военного священника в военное время, правовое положение священника, об учительстве, библиотеках и т.д. Из-за наступившей вскоре войны многие предложения съезда остались только на бумаге, но главная задача была решена - сформулирована «Памятка военному священнику», выработанная отцом Георгием Шавельским еще по опыту благочинного I Манчжурской армии в 1905 году.

Памятка определила место военного священника во время боевых действий. То, что в Русско-японскую войну было делом личной отваги и чести, было определено как долг. По этой рекомендации военный священник должен был:

  1. всегда находиться при полках, а не при обозах, и во время боя — не дальше от передовой, как на передовом перевязочном пункте, время от времени обходя окопы;
  2. во время боя помогать при уборке раненых и заботиться о погребении убитых, причем погребения совершать насколько можно торжественно; об обстоятельствах смерти извещать родственников;
  3. при полках организовывать общества помощи семьям убитых и увечных членов полка;
  4. как возможно чаще совершать литургии, по окончании которых обходить с крестом и антидором палаты, ежедневно обходить всех больных, утешать и помогать писать письма, ободрять и т.д.; организовывать при госпиталях библиотеки[33].

Духовенство, бывшее на съезде, с пониманием отнеслось к этой рекомендации. Начавшаяся через месяц война показала очень высокий уровень русского военного духовенства, в первый и, похоже, в последний раз в русской истории принесшего такую жертву за Отечество.

Общее число участвовавших в Великой войне священников превысило 4000 человек. При этом потери в корпусе военных священников были беспрецедентно высоки. Более сорока человек были убиты, более четырехсот - ранены и контужены. Среди тверских героев-священников этой войны можно назвать одного, известного по имени, но, вероятно, далеко не единственного. Приводим эту краткую заметку целиком:

«В Нилову Пустынь Тверской епархии прибыло с театра военных действий тело павшего на поле брани иеромонаха Ниловой Пустыни Амвросия, исполнявшего должность полкового священника в гренадерском Перновском полку. Иеромонах Амвросий был убит неприятельской пулей в то время, когда с крестом в руке шел впереди полка. Погребение состоялось со всеми подобающими почестями»42.

Около двухсот священников попали в плен. Это при том, что не менее половины священников находились при госпиталях и лазаретах в ближнем, но все же тылу. То есть практически все священники, оказывавшиеся на передовой, честно исполняли свои обязанности. Необходимо помнить также, что среди призывавшегося духовенства довольно много было лиц преклонного возраста, не имевших опыта работы в войсках (эта практика, к сожалению, не была искоренена в армии и в эту войну). Только 730 человек состояли в ведомстве протопресвитера армии и флота в начале войны, то есть только эти кадры реально подготовил главный военный священник страны. Из числа прибывавших с некоторыми удавалось только поговорить перед отправкой в части. Однако хорошо налаженная система, в которой военный священник знал свое место, позволяла справляться с недостатком опыта.

Несмотря на отдельные упущения и недостатки, работа военных священников был оценена достаточно высоко. Государь, по словам о. I еоргия Шавельского, сказал ему в беседе следующее: «От всех приезжающих ко мне с фронта военных начальников Я слышу самые лучшие отзывы о работе военных священников в рядах армии». Великий князь Николай Николаевич отзывался более прямо: «Мы в ноги должны поклониться военному духовенству за его великолепную работу в армии»4’.

-----------------------

1 Тверские епархиальные ведомости. 1915. №33. Часть Неофициальная. С.629; еще раз дублирована с заметкой с места погребения: 1915. №41. Часть Неофициальная. С. 738.
1' /'еоргий Шавельский, протопресвитер. Указ. соч. С. 453-454.

 

Работа военного духовенства в Великую войну подтвердила, что Русская церковь, несмотря на все подчинение светскому государству, сохранила достаточно жизненных сил для бескорыстного патриотического служения. Подтвердился также и факт, что при хорошем руководстве, грамотном объяснении обязанностей и понимании армейского руководства роль военного духовенства в армии может быть очень плодотворной. Как правило, офицеры всех чинов и рангов хорошо относились к военным священникам, старались помочь им и обеспечить нормальные условия для служения. Это подтверждает в воспоминаниях и митрополит Вениамин (ФеДченков)[34]: очень редки в офицерском корпусе были безбожники как в Первую мировую, так и в Гражданскую войну.


 

§3. «Дневник полкового священника, служащего на Дгшьнем Востоке» о. Митрофана Сребрянского

 

В числе свидетельств священников, непосредственно участвовавших в военных кампаниях и оставивших свои воспоминания об этом, мемуары полкового священника 51-го Орловского Черниговского, Великой княгини Елизаветы Федоровны Драгунского полка о. Митрофана Сребрянского занимают видное место. Их автор был одним из самых незаурядных полковых священников предреволюционной России, при этом деятельным и наблюдательным человеком, обладал хорошим стилем и талантом рассказчика.

Отец Митрофан родился 1 августа 1870 года в селе Трехсвятском Воронежского уезда Воронежской губернии в семье священника. Учился в Варшаве, женился на Ольге Владимировне Исполатовской, дочери священника села Владычня Новоторжского уезда Тверской губернии (29 января 1893 г.) Со 2 марта 1893 года - диакон, с 20 марта 1894 года - священник. Вначале был в 47-м Татарском драгунском полку, а с 1 сентября 1897 года перемещен к Покровскому храму 51 -го Черниговского драгунского полка в Орел. Правда, и после этого он часто гостил на родине жены, но вновь на Тверскую землю о. Митрофан попал уже много позже.

В 1903 году о. Митрофан вместе с полком принимал участие в торжествах в Сарове во время канонизации прп. Серафима, там познакомился с Великой княгиней Елизаветой Федоровной. Участвовал в Русско-японской войне, за что по возвращении 12 октября 1906 года награжден наперсным крестом на Георгиевской ленте и возведен в сан протоиерея. В 1908 году переведен в Москву духовником вновь открытой Марфо-Мариинской обители, а 2 октября 1916 года награжден митрой. Так он встретил 1917 год, а в 1919 году принял с супругой монашество, он с именем Сергий, она - Елизавета. В 1923 году он был впервые арестован, сослан на год в Тобольск, вернулся без права жить в столице, переехал в Тверь, где служил в храме во Владычне с 1927 по 1930 год. Затем снова арест и ссылка на Север на три года. Вернулся во Владычню в 1933 году, храм уже был закрыт. Некоторое время он служил в соседнем селе Ильинском, затем ему запретили служить и он просто жил на квартире. В последние годы жизни был известен как духовник и старец. К нему переехали некоторые из бывших сестер Марфо-Мариинской обители, приезжали верующие из Твери, Москвы и других городов. Скончался он 23 марта 1948 года. Супруга его скончалась через три года, ее хоронили в одной могиле с мужем. Случайно во время похорон была затронута крышка гроба о. Сергия - оттуда раздалось благоухание, по некоторым свидетельствам, мощи его были нетленны. Канонизация преподобно- исповедника Сергия (Сребрянского) состоялась 19 сентября 1999 года в Иышнем Волочке Тверской области45.

Этот исповеднический подвиг был еще неведом отцу Митрофану в 1904 году, когда он вместе со своим полком прибыл на театр военных действий. Его деятельность как священника проходила в трудных условиях. Полковая церковь представляла собой только необходимые богослужебные вещи и иконы. Почти все службы проходили под открытым небом, в том числе и в зимнее время. Редко когда удавалось организовать службу в помещении с надежной крышей и отоплением. Очень досаждали холодные ветры и дожди. Поэтому дневник о. Митрофана пестрит замечаниями о погоде, а своим читателям он объясняет, что столь внимательное отношение к атмосферным явлениям вызвано отнюдь не скукой и отсутствием событий, а крайней степенью зависимости от изменений погоды. Вдобавок, не каждый праздник удавалось отметить по причинам войны - внезапное снятие с позиции, атака японцев, поход и т.д. Так, в походных условиях пришлось отмечать Рождество и Пасху 1904 и 1905 годов.

-------------------

Жития тверских новомучеников и исповедников Алексея Бенеманского, Ильи I ромогласова, Николая Дмитрова, Дмитрия Беневоленского, Григория Раевского, Няадимира Мощанского, Сергия Сребрянского. Тверь, 2001.

 

Дневник о. Митрофана можно было бы назвать попыткой официальной пропаганды и изложения официальной версии событий Русско-японской войны, особенно учитывая крайне негативное отношение к войне, выработанное за долгие годы в советской историографии. Но личность самого автора, а также постоянный возврат в его дневнике к теме информационной войны, в которой Россия потерпела очевидное поражение раньше Цусимы и Мукдена, заставляет внимательнее приглядеться к этому документу. Если в записях осени 1904 года сквозит еще удивление перед крайне грубой ложью иностранных информационных агентств, особенно Рейтора (несколько выше о. Митрофан ставит только немецкие источники), то относительно русской либеральной прессы священник отзывается очень жестко: «Как стыдно мне было после читать русскую руготню и критику. Есть еще истинно русские люди, для которых присяга не пустой звук... Хватит времени после войны критиковать и ругать нас, лечить, исцелять непорядки, а теперь оставьте нас в покое: нам  и так трудно. Не мешайте, пожалуйста. До чего надоели русские газеты с их руготней! Невыносимо омерзительно. Эй, где вы, Минин и Пожарский? Слышите ли вы, что ваши пламенные речи об алтаре Отечества, о духе русском теперь называют избитыми фразами?.. Почти в каждом письме с родины пишут нам следующее: "Сердце разрывается, когда читаешь ужасные статьи г-на Меньшикова и других. Бедные вы наши страдальцы! Теперь мы видим, что погибнете там, мы и не знали, какие у вас непорядки". Спасибо, палачи! Добивайте»[35].

Его личный опыт общения с командирами и солдатами был совсем иным. Находясь в трудных боевых условиях, не одерживая побед, русские воины в большинстве своем не роптали, понимая, что ведение войны сопряжено с постепенным накоплением резервов. Действительно, в стратегическом смысле русская армия выиграла войну: ко времени заключения перемирия русские вооруженные силы находились в значительно лучшем положении, чем японские, даже после гибели флота успех будущего наступления казался очевидным. В 1904 - начале 1905 года в армии спокойно относились и к успехам японцев, и к возможной перспективе долгой позиционной войны.

Не был исключением и о. Митрофан Сребрянский, старавшийся разъяснить солдатам замысел командования: «27 ноября. Е:ечером, во время прогулки встретил целый батальон запасных; идут на пополнение 3-й дивизии. Ведь пишут, что они угнетены. Оказалось обратное: бодро шагают, шутят между собой. С удовольствием с ними прошелся. Разговор: когда будем его (японца) добивать?»[36].

В условиях трудной военной жизни большую роль приобрело регулярное служение литургий и молебнов. На них с удовольствием присутствовали как офицеры, так и солдаты. Например:

«6 августа. Богослужение наше очень утешительно; не говорю про солдат, офицеры подходили ко мне и с неподдельной радостью говорили: "Как хорошо, что вы приехали! Истосковались мы, теперь отдохнули". Непременно поеду в остальные эскадроны, и теперь поехал бы, если бы не дожди и реки»43; «22 ноября... А содержание нашего богослужения! Только здесь многие познали его и перечувствовали. От нескольких лиц уже слышал я: "Какие дивные молитвы! Как прекрасно! Неужели они и всегда читаются и поются?". Конечно, всегда, но раньше душа не тем была занята: заботы и забавы мира сего поглощали всю жизнь, все внимание, не до молитв тогда было. А теперь горе образумило и всему научило: и вере, и молитве, и вниманию. Слава Богу за все!»[37].

Отец Митрофан не относился к числу священников, служивших в пехотных частях, вынесших на себе основную тяжесть позиционных боев. Его полк долгое время находился в числе войск прикрытия артиллерийских позиций, участвовал в мелких стычках. Это не означает, что священник не подвергался опасности. Под разрывами снарядов и в полном бездорожье он стремился попасть в разбросанные по разным местам эскадроны, чтобы подбодрить, поздравить с праздником, оказать носильную помощь. Было ли ему страшно? Несомненно, но чувство долга и мужество помогали ему преодолеть все. Например:

«1 октября. Грязь невообразимая. Ехать или остаться? Нет, не вытерпел, крикнул седлать, и снова покатили мы с Михаилом на поиски. Удалось найти обоз 4 эскадрона; взяли из него унтер-офицера, и он проводил нас, предупредил только, что эти эскадроны охраняют наши батареи, и потому опасно. "Ну, Господь и Владычица помогут! Едем!"... Чернеют эскадроны, а рядом с ними действительно вылетают огни, стреляют орудия. На минуту остановился я - не знаю, что-то зашевелилось в душе. Ехать ли? Но быстро победил себя, отдался в руки Господа, и поехали туда. Как описать радость, прямо восторг всех офицеров и солдат, когда раздалось мое приветствие с праздником»[38].

Такое отношение окупалось большой общей любовью к священнику, не желавшему сидеть без дела и требовавшего того же от других. В дни, когда шли тяжелые бои под Ляояном, полк отца Митрофана не принимал в них непосредственного участия. Но священник постарался найти себе место там, где в нем была нужда, даже если специальных поручений ему не было. Например, он, сознавая, что в госпиталях не хватает людей, постарался быть там:

«30 сентября. Лазарет 35 дивизии. Не выдержала душа моя: Святые Дары со мною: повернул лошадь и поехал к лазарету. Спрашиваю: "Есть ли священник?" Доктор говорит: "Нет, а очень нужен бывает. Вот вчера троих умерших от ран схоронили без отпевания". Я предложил свои услуги. Доктор был очень рад, а сестра милосердия уже бежит ко мне со словами: "Батюшка, пожалуйста, останьтесь, сейчас к нам принесут много раненых!”. С радостью остался и был в лазарете до 3.30 дня. При мне принесли много раненых. Всех я благословил, утешал как мог. Господи, какие же муки переживают эти страдальцы, и как им нужен священник! Сядешь рядом с ним на солому, а он уже чуть слышно просит благословения, молитв... Если Бог благословит, буду теперь насколько могу помогать раненым, посещать лазарет»5'.

Разумеется, письма с родины были полны заботой о нем, уговаривали беречься, не идти под самые пули, на передовую. В ответ о. Митрофан писал, что он и не ходит в атаку - это не его обязанность, но находиться при войсках не далее чем в ближайшем тылу - дело, не исполнить которое он не может:

«11-16 мая 1905 г. Вы тоскуете и сетуете, зачем я всегда с полком, а не вобозе, но, во-первых, я полковой священник, а не обозный; во-вторых, один батюшка всегда был в обозе, главный священник 3-й армии узнал про это, и батюшку того уволили в отставку. Вот видите, от какого позора я избавился, находясь всегда на своем месте»[39].

Хотя... Натура о. Митрофана, человека никак не трусливого, вместе с тем впечатлительного, иногда проговаривается в таких строках:

«26 ноября. Парад. Идет Московский пехотный полк; впереди несут большое знамя с крестом, и играют этот марш, грустный такой. Услышал я его, и замерло сердце... Вспомнился один из дней страшного боя под Мукденом, когда я видел это же знамя, идущим в бой... Смотрю, колышется знамя, а за ним стройно, с сомкнутыми рядами, в ногу' идет славный полк. Куда? В атаку, на новую Голгофу... Странное чувство вдруг наполнило душу мою: и грустно было на сердце, и вместе с тем страшно тянуло слиться с ними, этими мучениками, в один организм, и идти, идти туда, откуда, может быть, уже не будет возврата...

Бог мог не допустить войну? Мог, но он попустил этот Страшный суд земной, и мы должны, подобно святому Георгию, хотя бы умереть, но честно выполнить долг наш. Когда-нибудь откроется причина, почему Господь попустил эту войну, а теперь.,.»5j.

Уважение к солдату - вот чувство, которое всегда присутствует в его дневнике. Отец Митрофан Сребрянский неустанно подчеркивает, что главный труженик и мученик войны - солдат, и именно заботой о солдате должен жить военный священник. Его заключение строится на опыте общения с ранеными, с солдатами не в бою, а после боя, в госпитале, но и такой вывод лишь подтверждает известные суворовские слова о солдате, которые отец Митрофан перефразирует так:

«Русский солдат в руках хорошего начальника - это золотой солдат, чудо-богатырь: он никогда не унывает и пред лицом смерти покоен»[40].

Из неоднократных замечаний отца Митрофана о конкретном опыте его общения с солдатами выберем такой, ярко характеризующий нравственное состояние армии, в противовес расхожим толкам о ее разложении и упадке:

«31 декабря. Набег на Инкоу. Вхожу в фанзу; только что принесли вольноопределяющегося нашего полка Киндякова. Рубашку сняли, вся грудь в крови; пуля попала в правый сосок и пробила легкие. Конечно, умрет. От страдания капли пота выступили у него на лбу, но ни одного стона. Я подошел, благословил его. "Ах, как я рад, что вы здесь, - говорит он мне. - Я серьезно ранен, верующий; пожалуйста, приобщите меня Святых Тайн!". Конечно, сейчас же я приобщил его. Побеседовали мы с ним; в конце он снял с груди свой Георгиевский крест, подал мне и говорит: «Крест в эскадрон. Я чувствую, что умру, передайте всем мой поклон, скажите, что я счастлив, исполнивши до конца свой долг»[41].

Не было на войне и атеистов. Характерный пассаж отца Митрофана, бесчисленное число раз подтвержденный на войнах бывших до и после него:

«7-10 октября. Налицо одно из последствий войны: люди, побывавшие на ней, иначе будут относиться к жизни: многое из прежних "не могу" забудется, и человек ясно увидит, что многие его прежние нужды и необходимости были просто капризы, и жить можно весьма скромно и просто... Да на войне каждый узнает себя и познает другого, кто он, без прикрас. Здесь маскировка не может продолжаться долго»[42].

Конечно, совсем закрыть глаза на происходивший упадок веры отец Митрофан не мог. Но единственный случай, который он описывает, свидетельствует, скорее, об обратном:

«23 и 24 сентября. Сегодня утром не удержался и прочел канон святого Андрея Критского в русском переводе, не утерпел и предложил одному очень образованному господину, с которым я познакомился в Мукдене в штабе, дабы он понял, как чудно содержание наших книг богослужебных. И что же? 11роходит час-другой времени, приносит этот господин мне книжечку и отдает со словами: "Нет, батюшка, что-то не понял я этого канона!". С грустью до боли положил я на походный столик заветную книжицу и пошел прогуляться. I !рихожу в полатку, книжки на столе нет. Ищу. Нет ее, неужели пропала? Иду в обоз, смотрю: под двуколкой, на чумизе лежит Ксенофонт и читает... канон покаянный. Это он убирал палатку, и, заинтересовавшись книгой, взял. "Что же, нравится?" - спрашиваю. "Ох, батюшка, и в жизни-то лучше не читал; больно хороша: вся душа растаяла читавши. Какие мы грешники! Слава Богу, что теперь хоть немного страдаем", - отвечает»[43]. (Ксенофонт - один из солдат полка, приставленный к отцу Митрофану в качестве денщика, вместе с Михаилом, церковником, они исполняли обязанности псаломщиков во время богослужений).

Слухи, доходившие из России, воспринимались очень остро и с большой тревогой. И офицеры, и солдаты не могли понять, как стало возможным, что великая страна оказалась поколеблена кучкой агитаторов, студентов и уличных хулиганов. Слухи доходили до армии, приобретя очень раздутый вид. Говорили, что уже нет ни Москвы, ни Петербурга, что везде бунты и смута, что Россия рушится. Лишь на основании почты, поступавшей с задержкой в один-два месяца, можно было судить, что основания для слухов имеются. И хотя в армии летом 1905 года как никогда был высок боевой дух, в ряде сражений японцы были разбиты, заключение мира стало делом неизбежным, Россию победила революция в ней самой. Горю офицеров и священства не было предела.

При чтении манифеста о перемирии (это произошло 25 октября 1905 г.) не было торжеств - молча разошлись, подавленные. Но в проповеди перед войсками о. Митрофан не постеснялся назвать русскую армию победоносной, христолюбивой и непобедимой. Его опыт давал ему такое право. Полк за год военных действий потерял убитыми и ранеными около трехсот человек. Он достойно пронес свое боевое знамя, не был ни разбит, ни захвачен врасплох, нанес большой урон врагу, участвовал во всех крупных сражениях.

Но возвращения домой пришлось ждать еще долго. Летом 1905 года отец Митрофан пишет:

«5 июля. Теперь мы уже свыклись с названиями китайских деревень, что так же просто произносим их, как наши родные Владычня, Ильинское, Медное и т.д. Сначала, бывало, не мог я выговорить. Но зато если бы вы знали, как надоели, опостылели нам все эти Цудявазы, Санвайзы, Цудиопы, Удяганзы и их обитатели! С каким бы удовольствием мы переселились в хотя и грешные, бунтующие, но все же родные края»'8.

Но только 2 июня 1906 года в торжественной обстановке Черниговский драгунский полк вернулся в Орел. Полк встречали толпы празднично одетых горожан, никаких волнений, связанных с революцией, уже не было.

 

Вопросы для самопроверки

  1. Опишите основные события Русско-японской и Первой мировой войн.
  2. Как участвовали жители Тверской губернии и тверского духовенства в войнах начата XX века.
  3. Приведите примеры массового народного и церковного патриотизма: сбор пожертвований через храмы и монастыри, организация госпиталей.
  4. Как отличалось отношение духовенства и народа к Первой мировой войне по сравнению с Русско-японской?

Список литературы

  1. Добровольский И.И. Тверской епархиальный статистический сборник. Тверь, 1901.
  2. Журавский А.В. Приход в Русской православной церкви в XX в. //Православная энциклопедия: Русская православная церковь. М., 2000. С. 276-295.
  3. Сребрянский Митрофан. Дневник полкового священника. М., 1994.
  4. Шавельский Георгий, протопресвитер. Русская церковь перед революцией. М., 2005.

 

Глава IV. Приход и приходские структуры в тверской деревне начала XX века

 

§1. «Народное православие» и его особенности в Тверской губернии

 

Оценить религиозность самого многочисленного сословия дореволюционной России - крестьянства - нелегко. В современных исследованиях крестьянину дается зачастую диаметрально противоположная характеристика - от крайне негативной до целиком положительной. Для реальной оценки этого важнейшего фактора, определившего жизнь страны и церкви в этот период, необходимо внимательно обратиться к личным источникам - документам и письмам того времени. Для Тверской епархии огромное значение имеет анализ церковной жизни деревни, данный сельским духовенством и нашедший свое отражение на страницах «Тверских епархиальных ведомостей».

За небольшими исключениями личностное религиозное сознание крестьян в начале XX века только складывалось, и в массе своей крестьянство оставалось в своих религиозных отправлениях в почти полной зависимости от религиозных традиций и институтов, существовавших в деревне.

Роль поземельной общины в жизни крестьян в этот период историки оценивают по-разному. В общем нет однозначной оценки о ее распаде или кризисе в результате реформ Витте и Столыпина. Государство было заинтересовано в общине как регуляторе общественной нравственности, было не прочь сохранить патриархальные устои общества (хотя ничего фактически не предпринимало для этого). Но община как система владения и контроля за крестьянской землей была объективно невыгодна ни государству, ни зажиточной части крестьянства. Она сдерживала выход из своих рядов потенциальных «фермеров», старалась обязать всевозможными поруками своих более или менее удачливых представителей, диктовала определенные правила сельского хозяйства, почти не позволявшие вносить изменения в агротехнику.

Но в Тверской губернии такая охранительная политика общины, еще имевшая успех в промышленно неразвитых черноземных губерниях, была обречена на неудачу. Тверская губерния стала лидером по числу крестьян- отходников в Петербург, причем не на привычные зимние сезонные работы, а на фабрики, то есть с полным отрывом от привычного образа жизни. Показателен следующий пример: в двух соседних губерниях, Ярославской и Тверской, дававших отходников в Петербург, относительно ярославских отходников есть статистика, что число их в начале XX века даже сократилось главным образом в связи с сокращением таких рабочих мест, где можно было бы работать, не порывая с деревней. Напротив, тверские крестьяне во много раз увеличили отход в эти десятилетия, вливаясь в число фабричных рабочих.

Для окрестностей Твери и Вышнего Волочка такими центрами отхода были фабрики этих городов, создававшие свои центры притяжения, где распространялись уже не только вольнодумные народнические, но и социал-демократические идеи и появлялись марксистские кружки (хотя, надо сказать, влияние их на массовое сознание полукрестьян-полурабочих не' стоит переоценивать). В революцию 1905 года именно Тверь и Вышний Волочек стали центрами революционных брожений.

Разрушение крестьянского мира в Тверской губернии шло значительно быстрее соседних регионов отчасти по экономическим причинам[44]. Отходники были слабо зависимы от земли, и соответственно привычные формы общинного контроля (обделение при переделах земли, общественное порицание) имели для них небольшое значение.

Однако даже в этих условиях и даже после 1917 года роль общины как религиозной по своей сути организации была в деревне велика. Можно говорить о ней как об одном из определяющих факторов всех сторон жизни, в том числе религиозных отправлений каждого ее члена..

Исключая маргиналов-атеистов, население русской деревни, в том числе, конечно, и тверской, было верующим, а вера мыслилась как регулярное посещение общественно значимого богослужения в храме.

О том, какова была привязанность населения именно к культу как единственно в его глазах возможной форме православия, говорит такой факт: много лет спустя описываемого периода, в 1964 году, в Твери (тогда Калинине) была разрушена Успенская церковь в Волынской слободе. Акция была проведена скорее в рамках общей борьбы с религией, чем вследствие случавшегося в те годы запустения прихода из-за вымирания первоначальной общины. Здесь был городской приход;, исправно плативший налоги и в срок подававший необходимые отчеты. Поэтому никаких юридических оснований для снятия с регистрации общины (двадцатки) даже после разрушения самого церковного здания власти не имели. Примерно два-три года длилась переписка о предоставление другого здания для общины: «У себя в Калинине, - писали члены церковного совета Брежневу, - мы обращались к уполномоченному по делам православной церкви тов. Шамтгай и к председателю облисполкома тов. Баранову, но их ответ, данный только в устной форме, нас совершенно не удовлетворяет: они предлагают найти на окраине города частный дом и там собираться для молитвы, но ведь мы не сектанты, а частный дом церковью служить не может. Мы же хотим совершать Богослужения и таинства как и положено по церковному уставу»[45]. Верующие долго пытались открыть для богослужения один из городских храмов, но в этом им было отказано. Открыть вместо храма молитвенный дом они так и не решились, предпочтя пойти на уничтожение общины как таковой.

Что же говорить о периоде до 1917 года, когда вера и православие мыслились исключительно как культ с храмом и духовенством. Все иное воспринималось крестьянами как сектантство.

Обратим внимание на некоторые особенности крестьянского религиозного коллектива в деревне. В русском сельском мире было определенное расслоение по отношению к религии. Существовала группа, условно говоря, «церковных» людей. Это были те, кто знал, что и зачем делается в церкви, имел опыт более частой, чем у большинства, евхаристической жизни, наконец, просто чаще прочих посещал храм. В массе своей эта категория состояла из членов принтов церквей и членов их семей, отдельных крестьянских семейств, у которых такое было обычно «в роду» и отношение к храму передавалось по наследству. Были деревенские пролетарии, если и веровавшие в Бога, то не задумывавшиеся об этом. Среди них были и стихийные атеисты. Были, наконец, сектанты, но процент их в Тверской [убернии был незначительный. Основная масса крестьян - это люди, чья православная вера, во всяком случае, не подлежит сомнению. Но говорить о том, что этот повседневный быт пронизан именно церковным православием как минимум некорректно. Их православие было скорее самоидентификацией, чем личной верой, а в быту оставалось много предрассудков и совершенного язычества. Вероятно, провести границу между «народной» и «церковной» религиозностью невозможно ни в отношении к русской деревне начала XX века, ни к современной ситуации в обществе. В быту и до 1917 года, и после стойко держалось явление, которое именовалось в советской исторической науке «двоеверие», а теперь чаще - «народное православие». Термин сформировался постепенно под влиянием меняющегося отношения к древнерусскому язычеству и возможности его сохранения к XX веку - возможности, казавшейся очевидной представителям мифологической школы второй половины XIX века. Термин «народное православие» применяется сегодня часто ко всем религиозным формам жизни русского крестьянина, кроме разве что его нахождения в храме во время церковной службы.

По-видимому, первым, кто ввел этот термин в широкий научный оборот, является Т.П. Федотов, работа которого по изучению духовных стихов стала основной методологической базой для последующих исследователей.

I Федотов применил метод «пропускания» народных верований, отраженных в духовных стихах, через категории церковного православия и по полученному сравнению сделал выводы. Они заключались в признании за народными верованиями (хотя Т.П. Федотов и оговаривал - за их «верхним» слоем) адекватности церковному духу и их православности. Вслед за ним эти выводы повторили уже без каких-либо оговорок современные этнографы.

Между тем народное православие, при всей корректности употребления этого термина, дает возможность лишь относить к некоторой определенной области огромное количество всевозможных верований, начиная от почитания камней и родников и заканчивая отношением к приходскому священнику. В Тверской губернии мы встречаем в полном развитии все эти народные формы религиозности, успешно пережившие все гонения XX столетия.

То, как держится церковное христианство в деревне в условиях «народного православия», уже само по себе вызывает значительный интерес. По мнению некоторых исследователей-этнографов, «христианская вера живет в народе, особенно в периоды гонений, не столько в обрядах, сколько в этических нормах»[46]. Обратимся для характеристики этого к свидетельству «спокойного» периода - записке священника села Крутец Калязиттакого уезда о. Михаила Новоселова 1877 года по поводу отношения народа к таинствам.

Например, при крещении ребенка вода приобретает исключительно нечистые свойства и от нее следует скорее избавиться. О покаянии (реплики на исповеди): «Во всем грешен, что ступил, то и согрешил»; «Ну да что ты ко мне пристал, ты меня исповедуй, да и делу конец»[47]; «О миропомазании немногие имеют и понятие»[48]. После елеосвящения больной приобретает признаки мертвеца: если он после таинства выздоровеет, то ему уже в жизни не будет никакого счастья[49]. При встрече со священником нужно запастись булавками и бросать острым концом в его сторону’ (предвещает несчастье:)[50] и т. д. Церковное и народное православие мирно уживались в деревне на протяжении веков в условиях некритичного принятия новыми поколениями привычных структур традиционного общества. Когда начали массово распространяться безбожие и религиозный нигилизм, «народное православие» оказалось совершенно бессильным даже перед самой примитивной аргументацией агитаторов, что вызвало массовый и бесповоротный отход от церкви наиболее социально активной, мыслящей части крестьянской молодежи Таких примеров огромное количество.


 

§2. Православный приход и его существование в Тверской епархии в начале XX века

 

Исторически сложившимся основным православным религиозным объединением крестьян на селе является приход. Под приходом принято понимать объединение проживающих относительно недалеко друг от друга православных христиан, посещающих один приходской храм и имеющих обычно одного священника, являющегося их духовником. В России, однако, не выработалось строгого определения прихода и посещение тех или иных храмов оставалось в зависимости от проживания в определенном месте. Соответственно выбор духовника имел место преимущественно в среде духовенства. Приход в конце XIX - начале XX века представлял собой объединение до такой степени аморфное, что можно было говорить о его фактически светских функциях, заключавшихся в записи священником актов гражданского состояния окрестного населения. Такое положение сложилось исторически поздно, и явилось следствием длительной эволюции, основные этапы которой следует рассмотреть.

Проблема «возрождения приходской жизни» стала в начале XX века одной из наиболее животрепещущих и очень активно обсуждалась в церковных изданиях. Уже при первом рассмотрении бросается в глаза офомная пропасть, разделявшая членов Предсоборного присутствия, разрабатывавших в 1900-1910-х годах проекты приходской реформы, и фактическое положение дел.

В начале XX века приход представлял собой в Тверской губернии почти исключительно церковно-административную единицу. Говорить о какой-то «приходской жизни» в селах можно с очень большой натяжкой. При смене священников и причетников требовалось формальное «заручное» согласие прихода, но практически никогда мнение прихожан не расходилось с мнением епархиальных властей о том или другом кандидате в священство. Само крестьянство перестало активно участвовать в делах своего прихода, а сами приходы выросли так, что влияние крестьянских низов на их внутреннюю жизнь свелось к минимуму. Например, в самых многолюдных приходах Бежецкого или Весьегонского уезда насчитывалось от 4 до 5 тыс. прихожан. Единственным, что объединяло приход, оставалось только богослужение[51].

К концу XIX века приход практически не имел какой-либо самостоятельности во внутренних и внешних делах, вплоть до небольших ремонтов в храме. И хотя епархиальная администрация могла хорошо контролировать приходы от возможных уклонений, на деле это привело к значительной унификациии церковной жизни на всей территории России. Недоверие к местным крестьянским святыням (мощам подвижников, чтимым иконам и т. д.) вызвало прокатившиеся по стране в первой половине XIX в. кампании по борьбе с народными суевериями, практически уже не вызвавшими сколько-нибудь заметного протеста. Усилия по ужесточению контроля архиереев за приходами приводили к бюрократизации внутрицерковных отношений, которые были перенесены сельскими священниками на взаимоотношения со своими прихожанами. В целом оставшийся почти незамеченным современниками процесс окончательного исчезновения приходского самоуправления в деревне подготовил тот взрыв недовольства, который ярко проявился в 1905-1907 годах.

' Не в XIX веке следует искать истоки кризиса приходской жизни, хотя именно в этом столетии этот кризис особенно сильно обострился. По мнению П. В. Знаменского, «уже в самом начале XVIII в. мы видим ясные признаки... безучастного отношения народа к церковно-приходским делам»[52].

Первые реформы в области приходской жизни относятся к 60-м годам

XIX             века и были связаны напрямую с освобождением крестьян от крепостной зависимости. Одновременно с потерей влияния в деревне помещиков в правительстве закономерно обратили внимание на сельское духовенство как сословие, призванное оказывать благотворное воздействие на крестьян. Духовенство явно не было готово к переходу из статуса «подлого» сословия в разряд значимых для государства людей. С 60-х годов происходит неуклонное уменьшение размера волостей и максимальное приближение их к размером прихода[53]. Таким образом, духовенство подталкивалось к более активному участию в волостных делах. Когда волостная система отсутствовала (на окраинах России и в бывших военных поселениях), изменения начались еще в 50-х годах[54]. Указ Синода 1864 года разрешал организацию три церквях братств и церковно-приходских попечительств. Целью последних была почти исключительно приходская благотворительность. Декларировались и другие задачи: единение пастыря и прихожан, активное участие их в богослужении; открытие приходских школ и т. д.[55]

Но мгновенного изменения положения не произошло. Более того, еще 40-50 лет никаких видимых изменений в приходском строе сельской России не отмечалось. Подводя итог законодательным актам того времени в начале XX столетия, священники отмечали их малоэффективность. Если церковно­приходские советы оказались в 1864 году сразу «мертворожденными», то попечительства, хотя и были открыты, «дошли до наших дней (1906 г.) в самом жалком виде»[56]. Уже в 1866 году анкета тверского земства, разосланная по приходам Тверского уезда, выявила, во-первых, гораздо лучшее понимание священниками, в отличие от членов земств, положения вещей[57], а во-вторых, на вопрос об организации церквовно-приходских советов или затруднились ответить, или отписали, что приходы не изъявили желания их устраивать. К 1914 г., судя по замечанию архиепископа Серафима (Чичагова), положение почти не изменилось[58]. Последнее было вызвано, во-первых, инертностью населения, во-вторых, его крайней бедностью, не позволявшей чисто физически изыскивать средства на внецерковные учреждения, в-третьих, уверенностью, что опять имеет место сбор средств в доход причта, и недоверием к нему.

В такой ситуации у священников было достаточно оснований для оправдания бездеятельности приходских организаций. Впрочем, для крестьян участие в них тоже было делом достаточно затруднительным, поскольку активно проповедуемая модель прихода как братства была трудно осуществима в деревне на рубеже веков. Духовенство также столкнулось при попытках создания активного прихода с едва ли не более серьезным препятствием, чем косность и бедность. В деревне в этот период уже сложилась прослойка местной буржуазии, кулаков, коштанов и мироедов, участие которых в любом мирском мероприятии имело решающее значение.

Кризис периода первой русской революции проявился прежде всего в отказе крестьян содержать духовенство прежним способом. Чтобы перейти к реальным причинам возникновения этого явления, необходимо рассмотреть, кто в крестьянской общине реально соприкасался с церковными служителями. Крестьяне, связанные с приходской церковью теснее, чем это требовало простое участие в общинных мероприятиях, делились на две категории: во- первых, это собственно «церковные люди», о которых уже говорилось и которые составляли достаточно маргинальную группу; во-вторых, это церковные старосты и их ближайшие родственники. В связи с тем что должность старосты предполагала материальную ответственность, на нее избирались зажиточные крестьяне, а сама должность являлась наследственной и передаваемой в кругу нескольких связанных родством семейств.

Возможность распоряжаться церковными суммами сделала с начала XIX века церковных сельских старост настоящими кулаками и мироедами. Начиная с 1808 года через старост проходили церковные средства, вырученные от продажи свечей; при этом сознательная утайка их части стала обычным явлением, по выражению Д. Ф. Самарина, «терпимым святотатством»[59]. Ситуация не изменилась и в последующем. Инструкция Синода 1890 года оставляла в руках старост экономическую жизнь прихода.

Общая тенденция обеднения духовенства во второй половине XIX века по причине расширения приходов и обнищания крестьянства сопровождалась обратной тенденцией обогащения церковных старост и учащением случаев их прямого самоуправства. Со всей остротой эта проблема встала в 1906 году, и есть основания считать, что за приговорным движением крестьян, развернувшемся по всей стране и выразившем возмущение крестьян их обиранием со стороны духовенства, стоят стремления верхушки сельского «мира» получить в полное распоряжение церковные кассы. На такие выводы наводят сообщения ряда священников[60]. Реально от желания старосты зависело настроение крестьян по отношению к священнику, так как последний в начале XX века находился в таком положении, что полная выплата всех взносов, тарелочных сборов и других отчислений в епархиальную консисторию означала такой удар по приходскому бюджету, который был способен вызвать острое недовольство всех прихожан. Последние и не понимали сути статей «на Красный Крест», «на Белый Крест», «на содержание православных приходов на Кавказе», «на Русское палестинское общество» и многие другие. По данным священника Д. Кузнецова, общее число всех статей в революционном 1906 году было 21[61]. Поскольку эти выплаты шли главным образом через церковных старост и связанных с ними зажиточных крестьян, то манипулировать общественным мнением было достаточно легко. Неудивительно, что духовенство в Государственной думе настоятельно рекомендовало насколько возможно уменьшить размеры всевозможных тарелочных сборов[62].

Такие причины приходских мирских приговоров обычно не проявлялись в отчетах архиереев в Синод, на которых основывает свои выводы советская исследовательница Л. И. Емелях[63]. В действительности картина роста самосознания крестьян требует значительной корректировки. Во многом тревожные отзывы с мест вызвали известный указ Синода от 18 ноября 1905 года об учреждении церковно-приходских советов. Их учреждение предполагало достаточно высокий уровень самосознания крестьян, которые должны были участвовать в них. Принципиально ничего нового по сравнению с приходскими попечительствами советы не предполагали. Причиной их возникновения «является настоятельная и неотложнейшая нужда в теснейшем единении пастыря и прихожан... дальнейшее отлагательство в нынешнее тяжелое время сего важного дела весьма нежелательно»'9. Такие призывы, опубликованные в различных комментирующих указ статьях в епархиальных изданиях[64], были хотя и актуальны, но в условиях смуты совершенно неуместны. На местах вырисовывается следующая картина. По данным священника Михаила Березина, на примерно тысячу приходов Тверской епархии было открыто порядка 200 церковно-приходских советов. Цифра достаточно большая. Аналогично в Архангельской епархии таких советов было открыто вдвое меньше, а реально функционировали, видимо, единицы, так как в «Архангельских епархиальных ведомостях» среди примеров положительного опыта приводились исключительно городские приходы. Возвращаясь к примерам Тверской епархии, среди причин, по которым священники не спешили открывать церковно-приходские советы, основными были следующие. «Ни о каких нуждах прихода в религиозно-нравственном, просветительском или благотворительном отношениях Советы речь не ведут, они прямо хватаются за церковный ящик» (с. Ульяновское Зубцовского уезда); «крестьяне отказываются, говорят, опять с нас же будут брать» (с. Яконово Вышневолоцкого уезда); «цель открытия церковно-приходских советов - залезание в приходской карман» (Корчевской уезд). В целом вывод сделал священник села Нестерово Старицкого уезда: «В приходе никакого настроения не наблюдается, а потому я совета и не открыл»[65].


 

§3. Реформа приходской жизни в Тверской епархии при архиепископе Серафиме (Чичагове)

 

В последние предвоенные годы в предсоборном присутствии активно обсуждался вопрос о том, как возможно возродить церковно­приходские институты, существовавшие до XVIII века. Суть решения, к которому пришли различные стороны в ходе весьма долгой дискуссии, активно обсуждавшейся в печати (общее число публикаций по приходским вопросам в разных изданиях превысило 3000), была в следующем. В качестве образца для подражания сельскому священнику рекомендовался реконструированный северный приход-погост. В этой реконструкции обращалось внимание на равное участие всех прихожан в делах своего прихода, по возможности рекомендовалась материальная независимость от прихожан или, если это невозможно, то привлечение мирских сходов в церковную ограду.            Нетрудно    заметить утопичность подобных рекомендаций, особенно учитывая массовые размеры крестьянского отхода, когда многие крестьяне месяцами не бывали дома.

Более конкретная характеристика настоящего прихода сводилась к следующему. Крестьянин должен был:

  • аккуратно посещать богослужение в воскресные и праздничные дни;
  • участвовать в богослужении и пении;
  • участвовать во внебогослужебных собеседованиях;
  • брать книги в приходской библиотеке и их читать;
  • аккуратно исполнять долг исповеди и св. причастия (примечательно, что этот пункт, по идее главный, вынесен так далеко и считается менее важным, чем просто посещение храма);
  • воздерживаться от пороков, в первую очередь, пьянства;
  • устраивать семью по христианским заповедям;
  • участвовать в устроении храма и обеспечении пастыря.

Таким образом, эти положения, внесенные в Положение о приходских советах, оказались своего рода руководством к действию. Несмотря на их явное невнимание к личной инициативе прихожан, они все же довольно ясно очерчивали поле деятельности священника[66].

Рассмотрим примеры их конкретной реализации. Посещение приходского храма, как указано в приведенной инструкции, было поставлено во главу угла. Между тем заставить крестьян ходить в храм прежним способом, то есть угрозой неисполнения треб, венчаний, отпеваний и крестин, оказалось невозможно. В качестве положительного опыта преодоления этих затруднений приведем один пример «сильного» прихода начала века, созданного священником о. Николаем Мощанским в селе Романове Зубцовского уезда Тверской губернии. Приход насчитывал к 1917 году около 300 активных членов, что значительно для общего числа прихожан в 2000 человек. По мнению о. Николая, принципиальными в деле возрождения прихода оказались такие моменты:              неустанное просвещение народа, невозможное, в свою очередь, без улучшения качества церковной службы, заключавшееся, во-первых, в постоянном отклике священника в проповедях и поучениях на современные актуальные темы. Во-вторых, «новации» состояли в служении всенощных, при этом без спешки[67]. Таким образом, для активного привлечения прихожан в храм оказалось достаточно самого простого внимания к службе. Учитывая, что данный опыт относится уже к 1910-м годам, очень легко сделать вывод о положении в подавляющем большинстве остальных приходов в России.

Очень широкий отклик вызвали рекомендации по созданию приходских церковных хоров из местных крестьян. Они существовали и раньше, но их организация зависела целиком и полностью от желания церковного псаломщика заниматься этим. Епархиальные издания содержат достаточно большое количество статей, посвященных тому, как псаломщик или священник должны организовывать приходские хоры. Они представляют довольно сложную картину на местах главным образом в связи с невозможностью привлечения мужской половины прихода, даже мальчиков, к пению. Крестьяне в массе полагали это совершенно излишним и очень неохотно отдавали детей священнику учиться пению. Основную часть хоров составляли члены семей причта или крестьянские девушки.

По инициативе ряда просвещенных священников кое-где на местах вводилась практика общенародного пения. Преимущества ее были очевидны как в психологическом плане привлечения прихожан к активному участию в богослужении, так и в плане проповеди через церковные молитвы. Статей, посвященных такой практике и ее пропаганде, выходило достаточно много. Но количество приходов, в которых данная практика была хотя бы опробована (в селах), было ничтожно. Нам известны два таких прихода в Тверской епархии в Зубцовском и Тверском уездах[68].

Одним из самых интересных является вопрос о школьном строительстве в предреволюционной России и оценке той роли, которую сыграли церковно-приходские школы в ее истории. Эта проблема напрямую связана с вопросом о грамотности населения и прививании ему определенных вкусов. В вышеприведенных рекомендациях приходу речь идет об устроении церковно-приходской библиотеки. Значение этих библиотек в различных источниках оценивается по-разному. Известная современная исследовательница-этнограф М.М.Громыко отмечает высокий процент духовной литературы в кругу чтения русских крестьян. Так, по ее оценкам корреспондента Тенишевского бюро, в начале XX столетия 58,8 % книг, читавшихся крестьянами, составляли духовно­нравственные книги, из которых четверть - жития святых, 23 % — беллетристика, а прочую литературу составляли газеты. (Данные по Владимирской губернии, но они универсальны и для остальных регионов России.) По сведениям другого корреспондента оттуда же, 60,8 % книг, входивших в круг чтения крестьян, были «божественные», 17,9 % - сельскохозяйственные, 11,5 % - исторические. Прочее составляла развлекательная литература, менее 1 %-литература учебная[69].

Обратимся внимательнее к фактам, лежащим в основе такой статистики. Грамотность сельского населения по стране составляла среди мужчин около 34 %, среди женщин - 18 %[70] (данные по 7 уездам Тверской епархии). Колебания ее были по времени с 1861 года следующие: 1859— 1869 - 4,7%, 1869—1879 - 2,8%, 1879-1889 - 8%, 1889-1899 - 13,2%, 1899-1909 - 31%[71]. Мы можем наблюдать резкий скачок в начале XX века, его результаты были использованы отнюдь не только в деле приобщения народа к церковной литературе. Уже в 1915 году о. Иоанн Ильигорский отмечал крайне неудовлетворительное состояние сельских библиотек в связи с чрезвычайно низким качеством литературы. Той литературы духовно-нравственного содержания, которая должна была бы составлять основной круг чтения крестьян, как ни странно, не хватало, комплектовать фонды приходилось литературой «для народа» - это в основном бульварная проза и публицистика очень низкого качества[72]. Кроме того, по многим фактам вытекает, что библиотекой в приходе священник обычно не заведовал. Это же можно сказать о церковно-приходских школах.

Церковно-приходские школы - одна из безусловных удач в деле уст­роения прихода нового типа. По официальной статистике, на 1913 год в стране насчитывалось 38 284 школы, в которых обучали 2 002 920 учащихся. Среди школ преобладали начальные - 37 895, они включали только два класса, учительских школ насчитывалось только 489[73]. Официальной датой открытия церковно-приходских школ стал 1884 год, но во многих местах они открывались инициативными священниками и раньше. В Тверской епархии, по данным справочника Добровольского, в 1901 году при церквах насчитывалось 714 школ, а в них учащихся - 27 351 (19 945 мальчиков, 7406 девочек). Из этого общего числа церковно­приходских школ было 381, в них 20 518 учащихся, школ грамоты - 333, в них 6833 учащихся.

Изначальный замысел «учредить школы где только можно и обстоя­тельства позволяют»[74] относится еще ко временам Просвещения. Но в течение полутора веков об этом приходилось не думать. Тогда же было сформулировано пожелание правительства, чтобы делом просвещения народа занималось духовенство.

Школьное строительство явилось главнейшим признаком разрушения замкнутого сельского коллектива, по тому огромному желанию, с которым крестьянская молодежь восприняла возможность учиться, можно было судить о его близком разрушении. Примечательно, что консервативная часть крестьянства восприняла открытие школ с большим недоверием. На их стороне выступал и Лев Толстой, чьи взгляды, как известно, во многом совпадали с взглядами традиционно мысливших крестьян. Толстой справедливо опасался той неустойчивости, которую немедленно получает крестьянин, вырванный из традиционного мира, и старался впоследствии пропагандировать те же крестьянские ценности в осознанном восприятии в своей школе в Ясной Поляне[75].

Духовенство довольно скоро оказалось отстранено от активного участия в деле народного образования. Вынужденное заниматься поиском заработка, оно предоставило церковно-приходские школы служащим земских учреждений в селе или учителям из учительских школ. Так, по Архангельской губернии из 261 школы в 1910 году только в 15 учителями Закона Божия были лица духовного звания[76]. Похожая ситуация была и в Тверской губернии. Правда, следует оговорить, что большинство из учителей составляли выходцы из духовенства, готовившиеся к принятию сана или размышлявшее об этом, однако факт остается фактом. Действительно, «воспитывающее, нравственное влияние школы невозможно выразить в цифрах»93, но это нравственное и воспитывающее влияние не всегда было церковным.

Среди попыток оживить приходскую жизнь и сделать крестьян менее равнодушными к церкви выделяется еще одна, стоящая на одном из первых мест, - это проведение так называемых «внебогослужебных собеседований» или лекций. По тем данным, которыми мы располагаем, эта мера была предложена сразу после рекомендации организовывать приходские библиотеки. Успех этой акции зависел в первую очередь от исключительной жажды крестьян быть в курсе событий окружавшего их мира, что обеспечило священникам, имевшим талант рассказчиков, довольно большой успех. По замечанию одного из них, «ни далекое расстояние, ни грязь, ни стужа — ничто не удерживало поселян в домах: приходили на собеседование даже из соседнего села»[77].

flo подобные случаи были не так распространены, как хотелось. Тверской епархиальный съезд духовенства рекомендовал собеседования еще в 1900 году, называя их «чтениями», и советовал! активнее использовать при этом «туманные картины» - слайды[78]. Впоследствии эти способы пропаганды рекомендовал и епархиальный миссионер о. Иоанн Ильигорский и архиепископ Серафим (Чичагов)[79]. Можно заключить, что и в Тверской епархии собеседования имели определенный успех.

Еще один пункт программы по привлечению крестьян к церкви - об­щества трезвости. Под таким названием фигурировали кружки объединенных вокруг церкви крестьян, дававших обет воздерживаться от спиртных напитков. Усилия ряда священников приносили хорошие результаты. Они показали, что христианская жизнь в крестьянской среде возможна. Но она предполагает богатый внутренний мир, способность к известной рефлексии и, главное, желание прилагать усилия в этой области.

Указ Синода по борьбе духовенства с народным пьянством вышел в 1889 году. Предписывалось, помимо создания обществ трезвости, широко вести пропаганду трезвости, устраивать богослужения с акафистами и всенародным пением (все с той же целью - максимально привлечь крестьян к активной церковной жизни)[80]. Большую популярность приобрело в это время использование некоторых новооткрытых святынь в пропаганде трезвости, в том числе чудотворных икон, особенно «Богоматерь - Неупиваемая Чаша» в Высоцком монастыре в г. Серпухове.

На период конца XIX - начала XX века приходится пик отхода массы крестьян от церкви. Несмотря на это, в ряде мест общества трезвости имели успех, и в том числе в селах. Правда, уже в 1916 году, спустя два года после запрещения продажи спиртных напитков в стране, архиепископ Серафим (Чичагов) отмечал необходимость вновь открыть общества трезвости и сетовал на их недостаточно широкую деятельность до воины .

Количество обществ трезвости было невелико, в среднем не более нескольких десятков на губернию. Большинство из них было отделениями более крупных обществ, самостоятельных по Тверской епархии на 1906 год было 8, с отделениями около 20. Даже в наиболее крупных обществах, как, например, Власьевское в Тверском уезде, известное даже в масштабах России, насчитывалось около 2000 человек (с филиалами оно охватывало половину обществ трезвости в епархии). В качестве основных мер пропаганды ставилось все то же: беседы, слайды, музыкальные вечера, открытие библиотек и читален".

С запрещением продажи алкогольных напитков в России с началом Первой мировой войны отпала необходимость в обществах трезвости. Между тем, там, где они неплохо зарекомендовали себя, их сохранение стало желательным. Тот же архиепископ Серафим (Чичагов) надеялся на их трансформацию в кружки ревнителей благочестия, и на их появление в местах совместного проживания православных, сектантов и старооб- рядцевюо. Эта рекомендация также не нашла широкого отклика в деревне.

Подводя итог всем тем мерам, которые были приняты в связи с прог­раммой «возрождения приходской жизни», необходимо заключить, что эти меры в основном не имели успеха. Ошибка церковных властей заключалась в переоценке народа, на деле значительно менее склонного к церкви, чем это могло предполагаться. Приведенные примеры фактов религиозного поведения крестьян показывают, сколь далеко мог зайти этот отход и как он сказался на качественной стороне религиозности. Нельзя сказать, что никаких усилий по этому поводу приложено не было. Обращаясь к оценке приходской политики того времени, следует признать, что главное так и не было сделано: внятного ответа на вопрос, отличается ли приход от хозяйственной поземельной общины и если отличается, то чем, не было дано вплоть до 1917 года. У крестьян осталось убеждение, что приход является некоторой административной единицей, и при первом серьезном потрясении они без большого сопротивления отказались от него.

Начало XX века совпало в России с очень резким падением авторитета священства в деревне. Несмотря на все усилия по смягчению отношений крестьян и принтов, кризис достиг такой степени, что его практически перестали скрывать. Мы приведем здесь два свидетельства отношения к архиепископам (оба они - и преосв. Савва и преосв. Серафим вне подозрений в отношении личного благочестия). Они разделены тремя десятилетиями:

«Население стоящих на тракте сел и деревень знало день проезда Владыки, но часы проезда ... без сомнения, не были известны. Несмотря на это, при приближении Владыки народ, как бы по чьему распоряжению весь почти был на улице. Трогательно было видеть, как ...массы народа, стоя с открытыми головами, простирали к карете Преосвященного руки, сложенные для благословения. Матери протягивали грудных младенцев... многие, принимая благословение, кланялись до земли, иные даже стояли на коленях, пока не проедет экипаж.,.»|0'(1882 год).

«В селе никто не пришел из прихожан. Многие из народа при встрече со своим Архиереем не хотят приветствовать его ни снятием шапки, ни поклоном. Как-то дико было смотреть на наш народ, загрубевший до такой степени, что он смотрит на своего Архипастыря как на диковину»[81] (Июнь 1914 года).

Еще один очень показательный пример из отзыва священника уже от 1906 года: «Свидетельством против священника явится сейчас же весь приход, тогда как в случае самого наглого публичного оскорбления священника за него не пойдет ни один свидетель, хотя бы многие в душе и пожалеют его... "Мы все мужики, - скажет вам в глаза весь приход, - а вот ты батька космы-то свои береги. Для нас не ты, так будет другой. Ведь на свете попов, что в поле снопов". И слушать такую речь приходится от прихожан ежечасно...»[82].

 

Вопросы для самопроверки

  1. Что такое «народное православие», как соотносится оно с церковным христианством?
  2. Какие приходские организации существовали в тверской деревне в начале XX века?
  3. Сколько населения было охвачено обществами трезвости в указанный период? Системой церковно-приходских школ?
  4. Какие еще формы «оживления приходской жизни» практиковались в начале XX века?
  5. Объясните причины общей неудачи приходской реформы начала XX века.

Список литературы:

  1. Владиславлев Василий, прот. По поводу суждения сельского священника о тех причинах, которые разрушают взаимную связь между священниками и прихожанами и о средствах восстановить эту линию     // Тверские епархиальные ведомости. 1881. Часть Неофициальная. С. 364 - 367,434-442.
  2. Добровольский И. И. Тверской епархиальный статистический сборник. Тверь, 1901. XXIV.
  3. Журавский А, В. Приход в Русской Православной Церкви в XX в. //Православная энциклопедия:             Русская                                                 Православная          Церковь.             М.:
  4. Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2000. С. 276-295.
  5. Ильигорский Иоанн, свящ. Меры и средства к подъему религиозно­нравственной жизни прихода// Тверские епархиальные ведомости. 1905. Часть Неофициальная. С. 538-547.
  6. Панченко А. Народное православие. М., 2000.

 

 

Глава V. Первые революционные годы в Тверской епархии

 

Серафим (Чичагов), переведенный в Тверскую епархию в начале Первой мировой войны, понравился далеко не всем. Жесткий, не привыкший и не умевший дипломатично разрешать конфликты, владыка быстро приобрел много убежденных сторонников и не менее убежденных врагов, в том числе и в среде духовенства. К тому же он, часто отлучавшийся в Петроград, сравнительно мало успел познакомиться с епархией. Его викарный архиерей Арсений (Смоленец), вступивший на должность епископа Старицкого, был, по отзывам современников, неплохим человеком для спокойного периода без социальных потрясений. Для наступавшего времени гонений и смут этот человек явно не годился. Он временно управлял тверской кафедрой до лета 1917 года, после чего фактическим главой епархии стал бывший епископ Витебский и Полоцкий Серафим (Александров) (с сентября 1917 года).

Обстоятельства смены епископата и сложная общественно- политическая ситуация заслуживают отдельного исследования, с которым подробно можно познакомиться в статье Ольги Павловой «Тверская драма 1917-1918 гг.», посвященной житию священномученика Серафима (Чичагова)[83].

История Февральской революции показала, насколько сложные отношения завязались в Тверской епархии в бытность правления архиерея владыки Серафима. Кроме «ревнителей», то есть наиболее преданной делу церкви и лично владыке части духовенства, в Тверской епархии было немало его откровенных врагов даже среди представителей этого сословия. Не говоря уже об огромной массе мирян, оболваненных большевистской пропагандой, настроенных антимонархически, с притупленным из-за войны чувством сострадания и сопереживания. В епархии проживала масса бежавших из западных губерний людей, испытавших ужасы эвакуации, потерю имущества и распропагандированных донельзя. Кроме того, нельзя списывать со счетов значительную часть населения, многие из которых работали в Петрограде, ставшем центром революционных событий. Этим может быть объяснено быстрое и достаточно полное завоевание большевиками власти в Тверской губернии в конце 1917 - начале 1918 года.

Но еще до этого Февральская революция была воспринята с ликованием. Гибель губернатора, сразу начавшаяся анархия и угар спешного строительства новых «структур общества», затронувшие все сферы жизни, не оставили в стороне и церковь. Церковь, оказалась совершенно не готова к тому, что произошло. Последний крестный путь губернатора фон Бюнтинга Вениамин (Федченков), наблюдал за этим из окна епархиального дома напротив собора. Позже он писал: «А мы, духовные? Я думал: вот теперь пойти и тоже сказать: не убивайте! Может быть, бесполезно? А может быть, и нет? Но если и мне пришлось бы получить приклад, все же я исполнил бы свой нравственный долг... Увы, ни я, ни кто другой не сделали этого... И с той поры я всегда чувствовал, что мы, духовенство, оказались не на высоте своей... Несущественно было, к какой политической группировке относился человек. Спаситель по­хвалил и самарянина, милосердно перевязавшего израненного разбойниками иудея, врага по вере... Думаю, в этот момент мы, представители благостного Евангелия, экзамена не выдержали... И потому должны были потом отстрадывать»’05.

Заметки митрополита Вениамина открывают неприглядную картину брожения в обществе накануне 1917 года - ожидание революции и известное равнодушие к церкви. Тем не менее митрополит Серафим всеми силами стремился противостоять нараставшему в обществе революционному движению. Крайний монархист и сторонник сильной государственной власти, он не мог быть популярным в то время. Революцию он встретил в Петрограде. Те несколько недель, которые он отсутствовал в Твери, гибельно сказались на его дальнейшей деятельности в епархии.

В 20-х числах апреля 1917 года в епархии состоялся съезд духовенства, по стилю работы и масштабам принятых решений напоминавший съезды, которые проводились в те недели везде. Духовенство (большей частью низшее), а также с избытком делегированные (или делегировавшие сами себя) миряне: выразили недоверие митрополиту Серафиму и постановили удалить его с кафедры. Параллельно фактически парализованной консистории и вместо нее начал действовать епархиальный совет.

Владыка Серафим пытался действовать законным путем. Для разъяснения он пригласил известного профессора Илью Михайловича Громогласова (впоследствии священномученика) для разъяснения съезду норм канонического церковного права. Это имело очень малый результат. Съезд, состоявший больше из крикунов, среди которых было много революционеров, даже не стал слушать разумных доводов. К устранению архиепископа был подключен Губернский съезд крестьянских депутатов, отказавший в июле 1917 года в выплате владыке денежного содержания.

Синод не принимал незаконного решения епархиального съезда, между тем архиепископ Серафим получал письма с поддержкой от своей епархии (за него выступили священнослужители и миряне Старицы, Ржева, монашество всех 36 монастырей), Тем не менее чрезвычайный епархиальный съезд 8 августа 1917 года вновь, хотя теперь уже с минимальным перевесом голосов (142 против 136), добился подтверждения прежнего решения об удалении из епархии владыки Серафима. На съезде, кстати, не было вовсе представителей монашества. Непринятие отставки владыки Святейшим Синодом было подчеркнуто его участием в Поместном соборе 1917-1918 годов как правящего архиерея Тверской епархии. Новоизбранный патриарх, святитель Тихон, несколько раз осторожно пытался навести мосты между не принимавшим владыку тверским революционным духовенством и архиепископом, но тщетно. Большевистский переворот сделал его возвращение невозможным.

Советская власть с самого начала открыто выступила против церкви и всегда проводила жесткую политику против нее. Первым декретом, реально изменившим положение с церковью в провинции, стал декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви (23 января 1918 г.). Впрочем, высказывания большевистских лидеров не оставляли иллюзий в отношении церкви еще летом 1917 года и сразу после их прихода к власти в конце 1917 года. В этих условиях настаивать на сохранении архиепископа Серафима на тверской кафедре было нельзя.

Патриарх Тихон еще до разгона Поместного собора успел принять оптимальное решение по делу архиепископа Серафима. Оставлять его в Тверской епархии означало почти неминуемую расправу над ним со стороны местных большевиков, а перемещение или отстранение — признание высшей церковной властью фактически антиканонических решений местных церковников-обновленцев. В итоге святитель Тихон вынес решение 17 сентября 1918 года о повышении владыки Серафима до архиепископа Варшавского. Политическая ситуация не позволила Серафиму выехать в Польшу, и он, будучи уже митрополитом, занял ленинградскую кафедру до своего ухода на покой в 1934 году. Последнее не отменило его мученическую кончину в 1937 году.

В Тверской епархии события развивались уже без какого-либо участия архиепископа Серафима. У епархии в 1918 году были реквизированы все здания, заморожены счета, храмы оказались предоставленными на правах бессрочной аренды общинам верующих. Встала проблема организации приходского самоуправления, с которой справлялись не везде одинаково успешно. Там, где приходские структуры были организованы еще до революции, они сравнительно легко смогли пережить трудный период.

Монастыри, с точки зрения новой власти, не имели права на существование. Так, в Вышнем Волочке у Казанского монастыря в 1918 году отобрали часть построек. В марте следующего, 1919 года, было принято решение о ^социализации земли». Предполагалось отнять у монахинь все имущество, включая и запасы продовольствия, а свыше 600 монахинь (из которых более двухсот были нетрудоспособного возраста) просто выгнать. На несколько жалоб в Москву президент ВЦИК («всесоюзный староста») М.И. Калинин ответил: большевикам в Вышнем Волочке следует «насколько возможно безболезненно ликвидировать свой монастырь... утилизировать монахинь в советских имениях, на первых порах по возможности щадить их чувства... если за ними не наблюдается определенной контрреволюционной работы, оставить их как производственную коммуну в их полном составе, чем мы избавим Государство от непроизводительного расхода по призрению неработоспособных и сохраним хорошее имение для Советской вл асти.. .»ш6.

Подобным образом были реорганизованы большинство монастырей (к 1929 году сохранилась половина от дореволюционной численности). Дальнейшая судьба обителей зависела от того, как долго местная власть будет мириться с существованием такого неофициального монастыря- коммуны. Обычно у монахов и монахинь отбирали все церкви за исключением какой-то одной малой, большую часть корпусов, кроме самых необходимых, где их стесняли до предела. Можно удивляться, что в таких условиях монастыри продолжили свое существование до 1930-х годов. Последней мужской обителью, уничтоженной уже в 1934 году, стала Николо-Теребенская пустынь, к тому времени давно уже реорганизованная в трудовую артель. О времени конца женских обителей говорить сложно в связи с тем, что многие из них переходили фактически на домашнее существование, сохраняясь как цельные общины в составе приходов еще работавших церквей.

Но первые трудности еще не означали гонений. Серьезной проверкой церкви на прочность стала так называемая «мощевая кампания», затеянная по инициативе Л. Троцкого, как раз с целью отрыва от церкви наиболее суеверной и темной крестьянской массы, видевшей в религии источник почти исключительно чудес. Для такой массы людей «разоблачение мощей» должно было стать сильнейшим толчком в объятия новой идеологии и новой власти. Кампания прошла почти везде одновременно: были вскрыты мощи в Твери Михаила и Арсения Тверских, в Торжке - Ефрема, Аркадия и Иулиании Новоторжский, в Калягине - Макария Калязинского, в Осташкове - Нила Столобенского, в Кашине - Анны Кашинской, всего восемь рак. Из них в дальнейшем сохранились мощи или значительные фрагменты мощей только трех последних святых. Мощи остальных святых заступников Тверской земли исчезли в 1930-1940-х годах. К тому времени (около 1930 г.) все мощи уже были переданы в антирелигиозные или краеведческие музеи.

Однако не все дела и не по всем вскрытиям мощей в 1919 году изучены и обработаны в настоящее время. Сами акты опубликованы в «Актах святейшего патриарха Тихона» (по материалам публиковавшей такие документы советской прессы), но более интересны бумаги, описывающие сам процесс подготовки. Такие дела сохранились по Твери.

«Судным днем» для всех тверских мощей было назначено первоначально 18 мая 1919 года, однако в силу обычной в провинции проволочки в губернском центре в этот день смогли вскрыть только мощи Михаила Тверского. Комиссия надеялась, быстренько разобравшись с Михаилом Тверским, на двух грузовиках проследовать в этот же день в Желтиково. Обязательным условием (по личному указу Троцкого) было включение в комиссию по вскрытию русских (желательно верующих) врачей, а также представителей духовенства и приходов. Однако эти представители тонули в массе странного и случайного люда, зато очень хорошо подконтрольного большевикам и при необходимости имевшего возможность вмешиваться. Так, делегация по вскрытию мощей святителя Арсения насчитывала 25 представителей духовенства, 58 представителей приходов, 4 представителей «союза верующих» (?). Но на это число приходилось «Красной Армии 14, Губисполкома 2, Водного транспорта 9, Горисполкома 3, Уездисполкома 4, Губ. Соц. Обеспечения 3, Губпродкома 1, Народного образования 10, Стат. Бюро Губисполкома 1, Горснабжения 2, Редакции Тверских известий 4, Редакции Новоладожской газеты 1, Морозовской фабрики 24, фабрики Кузнецова 2, фабрики Берга 26, Снаряжательной мастерской 4, Русско-балтийского завода 7, мельницы Губпродкома 1, врачей 3, Горсовета 5, милиции 18, населения 39», от разных профсоюзов 48, от союза молодежи 2, от Союза Евангельских христиан 1, от разных крестьянских обществ Тверского уезда, городов «военно-прод. Бюро ВЦСПС» свыше 50 человек «и многочисленного народа, оставшегося в храме после литургии и молебна перед ракой св. Арсения»107.

Но это еще не все. Сама процедура вскрытия мощей проводилась в большой спешке. Для того чтобы найти подходящие стекла, чтобы закрыть ими мощи, оставив их, однако, для всеобщего обозрения, срочно реквизировали стекла в аптеках (других больших стекол в городе не отыскали). Интересен (и показателен) протокол заседания городского совета от 14 мая:

«Тов. Иванов в своей речи указал, что рабочей конференцией и на митинге уже постановлено вскрытие 18 мая. Сегодня надо решить и выбрать представителей...

Тов. Викман: будут ли кинематографические съемки?

Тов. Иванов: из центра нам указано о необходимости снимать, но здесь есть представитель духовенства, который сказал, что это будет кощунство. Вот это нам надо выяснить сегодня. Поручаем дать срочную телеграмму в Москву для вызова кинооператора на 18 мая для съемки мощей. Врач, вскрывающий мощи, должен быть православным...

Тов. Викман указывает, что Горсовету необходимо постановить на снятие на ленту мощей, для того, чтобы показывать...

Тов. Сосновский в своей речи указывает, что снятие необходимо для того, чтобы показать крестьянству, что их морочили, и указывает, как братия снимала в Московском кремле и рассылала в книгах с надписями как большевики расстреливали мощи в кремле. Мы здесь им ответим той же монетой.

Представитель духовенства указывает, что они проповедуют не что иное как кости Михаила Благоверного, в чем он и глубоко убежден...»[84].

Можно представить себе и истинную тональность речей, и положение «представителя духовенства». Единственное отпечатанное полулегально антибольшевистское церковное издание - брошюрку «Расстрел Московского кремля», почти всю конфискованную еще в тираже, - большевики крепко попомнили церкви. Несколько экземпляров этого издания, похоже, все-таки попали в Тверь, в частности в Желтиков монастырь.

Было хорошо известно, что: последнее переоблачение мощей Михаила Тверского происходило в 1908 году, поэтому в его раке нашли кости хорошо сохранившегося скелета. Что же касается Арсения Тверского (последнее переоблачение которого состоялось всего за год до кампании по вскрытию - в 1918 году), то были обнаружены частично мумифицированные останки. Об этом втором вскрытии предпочли особенно не распространяться, зато из вскрытия мощей Михаила Тверского постарались «выжать» все, что можно. Огромная очередь тянулась к собору. В ней стояли крестьяне, рабочие, паломники со всей епархии. Нельзя отрицать тот факт, что влияние религии на многих из них после увиденного упало.

Но и православная сторона сплотилась. Теперь в составе приходских структур не было случайных людей, стремившихся к наживе и сытому существованию. Первое и еще робкое гонение вызвало (во всяком случае в городах) волну возросшей религиозности. Еще оставались возможности заниматься приходской деятельностью в объемах, практически не стесняемых светскими властями. Сохранились документы и глухие свидетельства советской прессы о Желтиковом, Нило-Столобенском, Новоторжском Борисоглебском монастырях как о крупнейших в епархии центрах духовного сопротивления. Приходской совет Желтикова монастыря (приходской стала церковь Алексея человека Божия) состоял из двадцати одного члена - все крестьяне окрестных деревень. Все члены «двадцатки» - мужчины. Возглавил совет казначей обители иеромонах Иннокентий.

Новая власть с согласия и поддержки крестьян произвела экспроприацию всей частной собственности, в том числе и церковной. К началу 1919 года вся монастырская и церковная земля была национализирована и роздана в пользование крестьянам по традиционной передельной системе. Но духовенство не осталось совсем без поддержки крестьян. За исключением наиболее нелюбимых священников, которые, кстати, вскоре после 1917 года предпочли уехать и перейти на светскую работу. А те пастыри, чье благочестие и нравственность не вызывали нареканий, оказались встроены в деревенскую общину и в ней наряду с прочими крестьянами получили землю.

Второе крупное гонение на церковь (считая первым «мощевую» кампанию 1919 года) прокатилось в 1922-1923 годах и было связано с кампанией по изъятию церковных ценностей. Оно повсеместно сопровождалось арестом церковнослужителей, иногда и их гибелью. Многие храмы были обворованы, из них были изъяты золотые и серебряные предметы. По Тверской епархии сохранилось довольно много практически не обработанного материала, хранящегося в областном архиве и представляющего информацию о ходе кампании по изъятию церковных ценностей.

Основная часть акции по изъятию церковных ценностей проходила с апреля по май 1922 года. Акты по изъятию ценностей автором обнаружены по городским приходам и монастырям Старицы и Калягина109. Материалы по изъятию публиковались в прессе. «Тверская правда» от 20 мая 1922 года опубликовала подробный отчет об «Изъятии ценностей церквей и молитвенных домов г. Твери». Так, всего из 39 церквей и монастырей, указанных в списке, было изъято 206 пудов 10 фунтов 4 золотника и 38 долей серебра (в пересчете на современные меры веса - 3284 килограмма 172 грамма) и 6 фунтов 83 золотника и 36 долей золота (в пересчете на современные меры веса — 2 килограмма 432, 5 грамма). Также было изъято 434 бриллианта. Сведения говорят о формальной законности происходившего, во всяком случае в городах. В состав уездных подкомиссий входила вся приходская верхушка - обязательно настоятели, представители местных музеев (в Калязине это был бессменный руководитель и фактический спаситель ценностей Макарьева монастыря И.Ф. Никольский). Многие «изъятые» ценности остались, в храмах или, как в случае с монастырями, в музеях, в них организованных.

Отнюдь ненебогатые тверские храмы дали основную часть золота и драгоценных камней в государственную казну большевистского государства. К тому же проблема вывоза ценностей была актуальна. Поэтому уцелела значительная часть богослужебной утвари, среди которой остались предметы высочайшего художественного достоинства из трех крупнейших тверских собраний - епархиальной ризницы, Ниловой пустыни и Калязина монастыря, хотя все три собрания были впоследствии «распылены» по разным хранилищам.

Впрочем, и сельские храмы сохранили значительную часть богослужебной утвари из драгоценных металлов, о чем свидетельствуют послевоенные описи, где такие предметы фигурируют. Этот факт свидетельствует и о том, что особенно в деревнях приходские общины активно контролировали процесс изъятия ценностей, по возможности не допуская произвола властей. Общее впечатление от всей истории остается как от кампании, имевшей главным образом показательный характер: пять расстрелянных московских священников и четыре петроградских (в том числе священномученик митрополит Вениамин), открытые процессы над ними были своего рода пробным камнем, первой попыткой «законно» вести борьбу с церковью. В небольших городах итоги изъятия имели совсем не столичный размах. Однако по разным формальным поводам было арестовано немало духовенства, особенно из числа наиболее активных. Сроки они получили небольшие, редко пять лет тюрьмы, иногда следствие по их делам прекращалось. Но в 1922-1925 годах множество наиболее деятельных священников испытали тюрьму и были изолированы от своих приходов, (что делалось, несомненно, сознательно) как раз в период наибольшего разгула обновленческого движения.

Документы тех лет сохранили решения собраний о переименовании оставшейся от «монастырского прошлого» Оршинской слободы в село Орша (1927 год), принято без возражений[85]. Особым пунктом в 1927 году в повестке дня Каблуковского сельсовета стоит охрана общественного порядка и недопущение массового хулиганства и драк в праздник Николы с 22 по 25 (!) мая. Как ни горько это сознавать, но массовое пьянство было и здесь, причем к концу трехдневного запоя едва ли кто помнил, при чем тут святитель Николай. Эти факты всегда следует учитывать, объясняя равнодушное отношение массы крестьян к церкви в период НЭПа. Потом это отношение сменилось на противоположное, но было поздно

Документы Тверского районного совета лета 1923 года, описывающие имущество церквей, содержат данные о церковных принтах в селах, из которых следует, что приблизительно половина священников в то время была в заключении. До 1929 года приходские советы повсеместно возглавляли священники. В Каблуковской волости из пяти описанных церквей подписи священников стоят под описными документами только в Лисицах и Каблукове. Второй священник жил и служил в Лисицах - о. Павел Белавский, при храме был дьячок Иван Некрасов[86].

В селе Савватьеве общину возглавил псаломщик Михаил Могцанский, а в Юрьевском священник о. Петр Никольский находился, очевидно, в заключении. В числе лиц, лишенных избирательных прав, числятся жена священника Елизавета Никольская, его дочери Нина и Зоя, а также псаломщик Сергей Митропольский и его жена Татьяна[87]. Не было священника и в Оршином монастыре.

Отдельные гонения, антирелигиозные кампании и аресты священников продолжались все 20-е годы. Но, как правило, они были кратковременными и не приводили к окончательному закрытию церквей в селах. По данным райисполкома, в существовавшем в те годы Тверском районе имелось 13 церквей, вероятно, это были все приходские церкви, которые находились в те годы на данной территории.

 

Вопросы для самопроверки

  1. На основе записок архимандрита Вениамина (Федченкова) и материала главы охарактеризуйте предреволюционную ситуацию в Тверской губернии.
  2. Опишите обстоятельства работы епархиального съезда 1917 года и снятия архиепископа Серафима (Чичагова).
  3. Как проходила кампания по вскрытию мощей в Тверской епархии?
  4. Как происходила кампания по изъятию церковных ценностей в Тверской епархии?

Список литературы

  1. Акты святейшего Тихона, патриарха Московского и всея Руси. М., 1994.
  2. Дамаскин (Орловский) (игумен). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской православной церкви XX столетия. Тверь: «Булат», 1994, 1999,2004. Т2,3.6.
  3. Дамаскин (Орловский) (игумен). Гонения на РПЦ в XX веке// Православная энциклопедия: Русская православная церковь. М.: Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2000. С. 134- 179.
  4. Вениамин (Федченков), митр. Россия между верой и безверием. М., 2003.
  5. Павлова О.И. Тверская драма 1917-1918 гг. //Журнал Московской патриархии. 2006. №9. С. 79 - 88.
  6. Полищук И.С. Духовенство и крестьянство Тверской губернии в первой половине XX века. Тверь, 2000.

 

 

Глава VI. Гонения на церковь в конце 1920 - начале 1930-х годов

 

Открывая пожелтевшие архивные листы протоколов допросов, справок и приговоров, вынесенных в 1930-х годах тверским священникам и прихожанам, никак не отделаться от мысли: Как могло быть такое? Очевидная несостоятельность обвинений, вымышленные «церковно­монархические», «террористические» организации, в которых якобы состояли обвиняемые, не говоря уже о никак не соответствующих тяжести «преступлений» приговорах. Неужели люди не видели, не чувствовали, не осознавали весь ужас происходящего? Как простили власти разгром церкви в нашей стране? Как забыли об этом?

В этих риторических вопросах нет желания еще р;аз укорить прошлое. Многое было в прошлом, что мы нерасчетливо растеряли. Многим можно справедливо гордиться. Но «великий террор» 1937--1938 годов для России кровоточащая рана, которая еще долго, а может быть, никогда нас не отпустит.

За прошедшие десять лет более двухсот священников и мирян в Тверской области были канонизированы церковью как мученики за веру. Но это явно не все. Книга памяти жертв политических репрессий по Калининской области, третий том которой вышел в 2006 году, называет пока 336 священнослужителей и прихожан. Цифра несомненно будет расти. По подсчетам доктора исторических наук Т.Г. Леонтьевой, в ходе большого террора 1937-1938 годов в Калининской области был «изъят и уничтожен» (выражаясь жаргоном чекистов) 481 человек из числа священнослужителей и активных верующих. Но и это вряд ли окончательная цифра.

Репрессии против священнослужителей продолжались не только в течение 1937-1938 годов. Эти два года стали временем массовых репрессий в армии, в высшем партийном аппарате, среди «бывших» - дворян и интеллигенции, остававшихся в СССР. Среди верующих жесточайшие гонения продолжались с 1918 по 1943 год включительно, а с 1949 года они начались вновь. Разумеется, самый жестокий период, когда проходили массовые аресты, ссылки и расстрелы, продолжался с 1922 (изъятие церковных ценностей) по 1941 год (начало войны, когда стало не до церкви). За это время количество священников, дьяконов и псаломщиков в Тверской епархии уменьшилось с трех с половиной тысяч до нескольких десятков. Были закрыты все монастыри и арестованы многие из более чем пяти тысяч монахов и послушников. Согни людей особенно в начале 1920-х годов погибли без суда и следствия.

Мы можем предполагать, что репрессиям в 1930-1950-х годах подверглись порядка тысячи трехсот священником и церковников; именно столько имен проходят по делам прокуратуры Тверской области за 1989 - 1993 годы по реабилитации жертв политических репрессий. Судьбы большинства из них неизвестны. Пережили ли они эти годы или остались лежать в рвах у Тверской медакадемии, на Волынском кладбище или в Медном? Многие из этого числа - это административно высланные в 1930- годах в Сибирь, на Север, Дальний Восток. Что стало с ними в годы «большого террора», могут рассказать только публикуемые во Владивостоке, Мурманске, Магадане и в других местах Книги памяти.

Разумеется, как и во всяком гонении были отпавшие, снявшие сан, устроившиеся на светскую работу. Как показывают подсчеты Т.Г. Леонтьевой, основную массу из найденных ею почти 500 арестованных священников составляли лица старше 46 лет (85%). Почти никто из них даже под страхом смерти не отказался от сана. Некоторых совсем пожилых священников не арестовывали - гонители надеялись, что скоро они сами умрут и храмы закроются. Зачастую так и было.

Сложность при установлении действительного числа репрессии- рованных священнослужителей связана с тем, что немногие из их потомков пробовали узнать судьбу своих отцов, дедов и прадедов. Работа продолжается, и конец пока не предвидится. Каждое такое «возвращение к правде» - это возвращение доброго имени, чьей-то судьбы, еще одна проясненная страница нашей истории.

Следующая информация относится к храмам, находящимся в окрестностях Твери и Конакова, по которым мы располагаем сравнительно большими сведениями, уцелевшими в архивах советских учреждений власти и НКВД.

С весны 1929 года документы по антирелигиозной работе в райисполкоме, до того практически отсутствовавшие, вдруг становятся чрезвычайно многочисленными и многоречивыми. Они констатируют полный провал политики создания ячеек Союза воинствующих безбожников в деревне (в Тверском районе осталось к 1929 г. 37 ячеек и в них 433 человека, но никакой антирелигиозной работы они не проводили)11’. Меняется тон спускаемых сверху властями инструкций. Предписывается резко усилить борьбу с религиозным мракобесием и проживающими в деревне «нетрудовыми элементами». Это было претворением в жизнь постановления ВЦИКа и СНК «О религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 года. Фактически гонение началось раньше, после принятия указа «О мерах усиления антирелигиозной работы» от 24 января 1929 года. Эти постановления открывали путь массовым арестам всех церковных активистов в деревне. Запрещалась благотворительная деятельность церкви, священнослужители исключались из числа приходских советов, запрещались колокольный звон и крестные ходы вне оград храмов"4. Эти запреты совпадают по срокам с началом массовой коллективизации в деревне. Они и были претворением в жизнь только партийной политики.

Кроме известного процесса кимрского священника Феодора Колерова и расстрелянных вместе с ним двоих прихожан, в ! 929-1930 годах неизвестно смертных приговоров в отношении духовенства и прихожан. Но многие ссыльные приговоры означали в то время содержание в таких нечеловеческих условиях, что до конца сроков доживали далеко не все. Можно говорить о многих тысячах жертв первых серьезных гонений за веру в 1929-1930 годах.

Как свидетельствуют документы, начало коллективизации было воспринято отрицательно как большинством крестьян, так и большинством священнослужителей. Почти везде в селах священники в беседах с людьми негативно отзывались о колхозах. Один источник безбожной и колхозной кампаний был очевиден даже для крестьян, не общавшихся с духовенством и не посещавших церковь. Поэтому период коллективизации совпал с мощнейшим всплеском крестьянской религиозности.

Власти не вели специальную документацию по опросу священников, церковников и прочих «нетрудовых элементов», как те относились к идее колхозов. Все и так было ясно. В Тверском районе, по данным Тверского отделения «Союза воинствующих безбожников», более активную проповедь против колхозов вели священники и причт в Медном, Васильевском, Старом Погосте и некоторых других селах. Арестовывали всех без разбора как за антиколхозную агитацию, так и просто за принадлежность к духовенству - ведь даже те церковнослужители, которые не вели активной пропаганды, мысленно были против колхозов, а под словами, приписанными обвиненным священникам из Медного: «Будете еще в колхозе в драных лаптях ходить»115, - могла подписаться большая часть остававшегося на свободе духовенства Тверского уезда. И большинство крестьян с этим мнением были полностью согласны.

В Тверском областном архиве сохранилось несколько протоколов собраний сельских советов весны-лета 1929 года, когда, собственно, и началась великая трагедия русского крестьянства. Специальные уполномоченные из городов проводили собрания, на которых «разъяснялась» политика партии и принимались решения, похожие друг на друга как две капли воды. Из них мы полностью приведем протокол заседания Петровско-Озерского сельского совета:

«19 апреля 1929 года.

Повестка дня:

  • Об организации рыболовно-промысловой артели.
  • Об отборе церкви в пользование государства.
  • Разное.

1.   Слушали: доклад товарища Русакова о значении районирования, о международном положении, о значении сельскохозяйственных организа-ций в нашем районе, как-то: колхозов, совхозов, артелей и т. д. Об организации рыбно-промысловой артели в Петровско-Озерском сельском совете.

Постановили:    предложение об организации артели обсудить поселенно, т. е. провести поселенные собрания, после чего всем селениям собраться в школе в 12 часов дня для обсуждения данного вопроса.

2.  Слушали: об отборе церкви в пользование государства, т.е. под Красный уголок.

Постановили: отложить до завтрашнего дня.

3.  Слушали: о кооперации и организации ларька.

Постановили: ларек в недалеком будущем организовать.

4.  Слушали: разное.

Председатель Рубцов, секретарь Николаева»11о.

Везде, где появлялись уполномоченные, проходило закрытие церквей либо, если последнее было сложно, поднимался хотя бы вопрос об этом. Так, в Больших Перемерках собрание бедноты от 14 июня 1929 года постановило снять большой колокол с церкви. Провести решение в жизнь удалось только 7 сентября. На собрании, кстати, присутствовало около 30 человек из 65 домохозяев. Впрочем, властям кворум был не обязателен:

«Установлено, что церковь односельчанская, другие деревни не входят (приход Перемерок включал только саму деревню, а церковь была приписной к Власьеву. - П.П.). Протестов в сельсовете никаких не было, и со стороны верующих. Колокол уже снят и повешен к церковному сараю для вызова тревоги. Мнение большинства положительно»”7.

Постановления сельских советов, сохранившиеся от лета 1929 года, удивительно похожи одно на другое. Мы располагаем, например, довольно большим фрагментом дел Михайловского сельского совета. Колхоз был организован весной 1929 года, но записалось в него не более 20% жителей. Все лето колхозная молодежь и собрания бедноты принимала постановления, напоминающие инструкции постановления «Об усилении антирелигиозной работы». А именно: «Обещаем сильнее сплотиться вокруг своего боевого авангарда ВЛКСМ... отвечая на вредительские вылазки контрреволюционеров, выковать через ячейку ВЛКСМ актив из трудящейся молодежи... ходатайствовать о введении в с/совете кустарного ученичества, усилить работу среди кустарной молодежи, в частности, среди пошивочных рабочих, а также среди кузнецов-одиночек (Васильевская округа была центром кузнечного кустарного промысла, а кустари к колхозам и к советской власти относились прохладно. - П.И.)... в целях защиты от невежества и темноты младших товарищей принять все меры к осуществлению постройки школы-семилетки, просить для этого соответствующие организации, если для этого встретится надобность, закрыть одну из церквей с/совета» (из постановления районного собрания молодежи 7.09.1929 г.)[88].

Что касается закрытия церкви (в селе Васильевском), то была целая эпопея. Осенью колхозникам некуда было ссыпать зерно. Не удивительно - колхоз был создан административным приказом, а к нему ничего не было построено. Тогда было принято решение занять под склад зерна церковь (постановление от 26.10.1929 г.). Священники были уже арестованы, но закрыть храм не удалось. Дьячок Иван Комёлов и староста Степан Устинов кликнули клич «церковь захватывают», собралась толпа - около трехсот женщин только одной деревни Орудова (всех колхозников было человек двести). Они не отдали ключ от храма и сорвали ссыпку зерна[89].

Так проходили закрытия большинства церквей в округе. Аресты священников приводили к остановке служб, но отдавать свои храмы под склады и учреждения крестьяне чаще всего не давали. В документах по антирелигиозной работе особо отмечен Каблуковский сельский совет, где в результате закрытия церквей осенью 1929 - весной 1930 года, «у крестьян сложилось крайне скверное настроение»[90]. Это звучит в устах анонимного агитатора-безбожника как высшая похвала верности народа своим святыням в тяжелейшее время.

Поняв, что так загнать всех крестьян в колхозы не удастся, власти прибегли к административным методам. Зима 1929-1930 годов стала временем национальной катастрофы. Хлеб изымался у крестьян подчистую в счет налогов, в колхоз пошли массово именно от невыносимого бремени поборов и от страха - началась волна раскулачиваний. В колхозе обобществление имущества провели вплоть до кур. Во многих районах процент коллективизированных дворов вырос с 3- 5% до 90% за 2-3 месяца. В январе 1930 года создание колхозов было подстегнуто жесткими указами о начале акции по формированию «семенного фонда» колхозов. То есть у крестьян стали забирать в общий фонд и зерно. Эта мера ударила уже и по бедняцким хозяйствам, у которых часто после этого ничего не оставалось. Жаловаться куда-то было бессмысленно. Перед многими семьями возникла реальная угроза голодной смерти.

Закрытия церквей продолжились, теперь уже возмущений и протестов почти не было. Так, например, прошло закрытие храма в Щербинине, каким-то образом дожившего до зимы 1930 года. В январе 1930 года на антирелигиозную лекцию местной комсомолки пришли около 30 человек из более двухсот жителей этого села. И только пятеро из них подписались под заявлением о закрытии храма. Через неделю произошло общее собрание измученных и напуганных жителей, согнанных в колхоз. Лучше привести небольшую выдержку из его протокола (с соблюдением орфографии подлинника):

«24.01.1930

Да здравствует колхозное движение!

В перед за генеральную линию партии!

В перед за беспощадную борьбу против кулака и зажиточной части деревни!(...)

О закрытии Щербиненской церкви тов. Булохов делал доклад на тему «Вред религии» и подчеркнул необходимость изъятия церквей для культ- нужд района, а колокола в фонд коллективизации.

В прениях выступила Степанова, которая просит оставить церковь для утешения души стариков.

Щеглов доказывает ненужность религии, и что она развивает нездравые мысли отживающихся мощей.

После голосования единогласно постановили Щербиненскую церковь закрыть. 

Председатель Козлов

Секретарь Булохов»[91].

2 марта 1930 года в «Правде» вышла знаменитая статья И.В. Сталина «Головокружение от успехов», посвященная «перегибам» колхозного строительства и воспринятая народом так, что из колхоза можно выйти добровольно. Сталин писал, между прочим, что обобществлять скотину надо постепенно, вступать в «сельскохозяйственную артель» следует на добровольных началах, а также высказался против огульной борьбы с религией, сказав свою знаменитую фразу: «Снять колокола - подумаешь какая ррреволюционность!»[92]. (Характерно, .что еще месяц назад в Щербинине снятие колоколов выглядело «генеральной линией партии», «в перед» за которую ратовали тверские товарищи из РИКа.) Однако Сталин обтекаемо, но твердо очертил грань, за которую неизбежный откат из колхозов (вождь, конечно же, понимал, что таковой последует) не должен перейти 50%'2j. Ровно столько же (случайность или закономерность?) осталось и приходских церквей - в городах около 10%, а в селах 70-80%.

Характерно, что именно весна 1930 года стала временем массового подъема народной религиозности. Крестные ходы и службы были запрещены, но попытки развернуть атеистическую агитацию провалились повсеместно. Отчет агитатора-безбожника в апреле 1930 года: «Уже на другой день после моего приезда (никакой работы я еще не проводил) ребята дошкольного возраста встречали и провожали меня криками: зачем ты приехал Бога протаскивать, поезжай обратно. Договорившись с учителем Горютинской школы, я пробовал провести беседу с 3 и 4 отделениями названной школы, с тем, чтобы организовать группу юных безбожников, но получилось следующее. При первых же словах я был перебит, ребята кричали: что ты нам против Бога говоришь, слыхали мы ваши сказки, ты расскажи что-нибудь худое про советскую власть, похай Ленина, вот тогда мы тебя слушать будем!»[93].

Аналогичной, по тексту этого донесения, была ситуация в большинстве сел округи. В Старом Погосте местной власти удалось устроить из церкви клуб, один из активистов порубил топором местные иконы, и в храме были устроены танцы. Дело было на РождестЕо. Очень скоро что-то произошло (что, разумеется, не было упомянуто в отчете). Но настроение крестьян изменилось на противоположное, они отменили танцы, пригласили священника (свой был уже арестован) и начали активно восстанавливать церковь (материалы по антирелигиозной работе относятся к апрелю-маю 1930 г.). Причем самое активное участие в этом приняли даже те, кто и в церковь-то никогда не ходил и слыл безбожником еще до революции. На недоуменный вопрос агитатора, как же так получ ил ось, следовал ответ: «А назло колхозам»[94]. Примечательно, что эта акция проводилась, несмотря на решение местного сельсовета от 23 марта 1930 года, категорически отказывавшего в открытии церквей и настаивавшего на подтверждении данного решения в вышестоящих организациях[95].

Весной 1930 года прошла волна дел о восстановлении в избирательных правах бывших «лишенцев», обычно - тех крестьян, кто состоял в «двадцатках», и бывших единоличников. Избирательные права означали наделение землей и возможность как-то прокормиться, хотя бы и выплачивая большие налоги как единоличники. Как правило, такие прошения о восстановлении в избирательных правах решались положительно. Впоследствии это восстановление мало кого спасало. В 1937 году брали в первую очередь именно этих, «восстановленных», и часто их сразу расстреливали или давали огромные сроки.

По городским приходам в 1929-1930 годах был нанесен сильный удар, в результате которого две трети из них были закрыты, а к 1937 году лишь отдельные храмы остались действующими в бывшей губернской столице и районных городах. Так, в Твери к 1937 году действовал только храм Успения в Волынской слободе, двумя годами ранее работали еще церкви Неопалимой Купины, Благовещения в Волынях, а в центре города до 1935 года были службы в Вознесенском соборе. В начале 1930-х годов в Твери действовали еще более десяти храмов, правда, Спасо- Преображенский собор и церковь Белая Троица принадлежали обновленцам. К 1935 году в городе их община прекратила свою деятельность: в Белой Троице в теплой части был устроен склад, а Спасо- Преображенский собор, оставшийся практически бесхозным, был взорван с 3 на 4 апреля 1935 года.

Как осуществлялся этот акт уничтожения приходских общин, могут рассказать документы городского совета, сохранившиеся в областном архиве[96]. Целый блок таких документов, датированных 1930 годом, касается переоборудования закрытых храмов под нужды различных учреждений.

Так, в июле 1930 года проводилась активная переписка, связанная с бездействием бюро юных пионеров по перестройки церкви «Рождество» в клуб. Из дела не выясняется, какая церковь должна быть переоборудована под клуб, скорее всего Рождества Богородицы в Ямской слободе. Из документов следует, что службы в храме не было уже несколько лет, но местное районное отделение комсомола тянуло с перестройкой церкви, ссылаясь на занятость и отсутствие средств. В эти же дни решалась судьба Сергиевской церкви за Тверцой и Вознесенского собора. В обоих зданиях предполагалось открыть столовые. Но если общину Сергиевской церкви удалось выселить из храма в соседнюю пока действовавшую церковь Мины, Виктора и Викентия, то община Вознесенского собора, в которую влились приходы многих закрытых церквей в центре города, сохранила свой храм. Выясняется также, что в 1930 году еще действовали церкви Ильи Пророка и Трех Исповедников, но храмы Рождества Христова в Рыбаках, Жен-Мироносиц, Симеона Столпника, Знамения, Владимирской Божией Матери уже были закрыты.

К перестройке и активному переделыванию горсовет подталкивал новых владельцев Никитской церкви за Тверцой, церкви Бориса и Глеба и Жен-Мироносиц. В последней предполагалось сделать кинотеатр. Большая, но достаточно умелая перепланировка могла бы сохранить это здание. Однако по русскому обычаю переделывали почти десять лет, и в 1938 году здание церкви было снесено, а на ее месте построен жилой дом.

О жизни приходской общины в этот период узнаем из сохранившихся документов общины Смоленской кладбищенской церкви в Твери 1930-1932 годов, с закрытием храма (скорее всего, в конце 1933 года) они были переданы в архив горсовета. Из скупых строк отчетов собраний видна трагедия одной из крупных приходских общин Твери. До начала 1930-х годов приход не пережил каких-либо потрясений, сохранив и прежнее духовенство, и основной контингент прихожан. Храм не был изначально приходским, но в него ходили в 1920-1930-х годах жители окрестных улиц, лишившиеся своих привычных приходских церквей. Их социальный и возрастно-половой состав изменился по сравненшо с теми же данными по приходу Желтикова монастыря в 1919 году. 21 человек, входившие в состав «двадцатки» в 1930 году, это большей частью женщины, все старше 40 лет, только 7 мужчин (печник-кустарь, два слесаря с вагонзавода, медник- кустарь, плотник и сторож), все старше 55 лет. Впрочем, процент мужчин в «двадцатке» все равно выше, чем после войны. Остальные были пожилые женщины из тверских мещан, лишь Анна Соболева 69 лет в 1914—1918 годах была народной учительницей. В состав руководства обшины выбирались, однако, практически все мужчины[97].

Итак, из приходских дел выясняется, сколь плохо и небрежно велась документация прихода:

«О. прот. Петропавловским сделан доклад о результатах просмотра церковных документов. Из бывших на просмотре документов оказалось невозможным составить полную картину церковного хозяйства. Поступление и приход совершенно не записывались, расходные статьи далеко не все оправданы соответствующими документами (есть расписки певчих, сторожа). Ведение отчетности на приходе является делом совершенно необходимым, а между тем А.М.Никифоров (староста прихода - П.И.) не вел таковой отчетности и в дальнейшем не намерен вести»[98] (15 февраля 1931 г.).

Необходимость отчетности выявилась в связи с все большим налоговым прессом, налагавшимся государством на приходскую деятельность. Приход и так был стеснен до предела. Хор большую часть года был любительский, бесплатный, от ставки сторожа на 1933 год пришлось отказаться и нести охрану храма по очереди «безвозмездно, по договору между собой». Основной доход собирался за год из следующих сумм (данные за конец 1932 года):

  • тарелочный сбор 800 руб.,
  • свечи 1500 руб.,
  • просфоры (заказные записки) 500 руб.,
  • случайные (требы) 300 руб.

Из этих средств расходные статьи прихода до конца 1932 года предполагались следующие:

  • сторожу 550 руб.,
  • дрова 750 руб.,
  • свечи 1000 руб.,
  • просфоры 250 руб.,
  • ладан 50 руб.,
  • вино 100 руб.,
  • мелочные расходы 100 руб.

При таком положении дел бюджет прихода имел лишних 200 рублей, большая часть которых (59 рублей на Рождество, 52 рубля на Пасху, 150 рублей на Смоленскую в августе) шла на оплату профессиональных певчих в эти самые важные для прихода праздники. До конца 1932 года налог собирался из каких-то внебюджетных средств и не представлял серьезной угрозы общему бюджету прихода. Основная сумма покрывалась, видимо, в виде сбора среди прихожан. Но с 1 января 1933 года налоговый сбор был повышен до астрономической суммы в 1500 руб., и бухгалтер подписал многозначительно после расчета: «1200 рублей не хватает...»[99] - фактически приговор приходу. Мы не знаем, смогли ли тверские прихожане выплатить такую сумму...

 

Вопросы для самопроверки

  1. Как реализовывалось постановление «о религиозных объединениях» от 8 апреля 1929 года в Тверской губернии?
  2. Охарактеризуйте методы учреждения колхозов и повсеместного закрытия сельских церквей.
  3. Какие исповедники и мученики, пострадавшие в этот период, вам известны?
  4. Каковы были основные причины закрытия прихода Смоленской церкви в Твери?

Список литературы

  1. Дамаскин (Орловский) (игумен). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Тверь: «Булат», 1994, 1999, 2004. Т. 2, 3, 6.
  2. Дамаскин (Орловский) (игумен). Гонения на РПЦ в XX веке// Православная энциклопедия: Русская православная церковь. М., 2000. С. 134-179.
  3. Егоров А.В., Иванов П.С. Тверской монастырь Саватьева пустынь. Святыни, тексты, исследования. СПб., 2006.
  4. Полищук И.С. Духовенство и крестьянство Тверской губернии в первой половине XX века. Тверь, 2000.

 

 

Глава VII. Репрессии в отношении тверского духовенства в ходе «большого террора» в 1937 году

 

Далеко не все дела о репрессированных в 1930-х годах священнослужителях содержат информацию, из которых можно получить новые сведения о Тверской епархии в этот период. Большинство дел содержат лишь анкету опроса арестованного, один или два протокола допроса и приговор. Обычно это вся информация, которая служит «мученическим актом» нового времени и на основании которой проводились канонизации в 1998-2000 годах. Некоторые дела содержат сравнительно большую информацию о следствии, длившемся несколько дольше, чем обычно, - месяц, два, иногда от первых вызовов в НКВД до ареста и гибели проходило полгода или год. Соответственно увеличивается объем полезной для историка и церковного краеведа информации.

Сложно писать историю тверского духовенства этого периода, основываясь лишь на материалах житий игумена Дамаскина, особенно в тех случаях, когда уже в них намеренно выпускаются подробности, касающиеся конкретных людей и конкретных случаев. Приведем несколько описаний следственных дел, просмотренных и описанных непосредственно автором. Более подробно эта информация опубликована в книгах А.В. Егорова и П.С. Иванова «Тверской монастырь Савватьева пустынь», (СПб., 2006.), П.С. Иванова и А.Е. Юркова «Погост на пограничье» (Тула, 2007), атакже в газетных публикациях автора'51.

Под №21586-с сохранилось в архиве УФСБ по Тверской области следственное дело настоятеля Ильинской церкви села Селихова, что возле Конакова, Вениамина Антоновича Голосова. Среди многих подобных дел, хранящихся в Тверском центре документации новейшей истории, это дело особенно достойно внимания. Не говоря уже о том, что Ильинский храм выжил в годы гонения и продолжает быть духовной доминантой Конакова и храмом при центре «Новая Корчева». В нем служили в 1930-х годах несколько священников, скончавшихся му ченически.

Один из них - благочинный Конаковского благочиния протоиерей Вениамин Голосов, определенный на это место владыкой Фаддеем в 1932 году. Человеком он был очень аккуратным, старался благочиннические дела содержать в порядке. В ту жестокую для церкви пору многим было не до бумаг. Гибли храмы и люди, целые этапы священников и монахов исчезали в недрах ГУЛАГа, сам отец Вениамин тоже сидел в: 1928 году, правда, всего лишь год, а затем вернулся к пастырским обязанностям. Несмотря на трудности, он не унывал, по мере сил сам вел все бухгалтерию, завел реестр входящих и исходящих бумаг, регулярно и аккуратно подавал владыке Фаддею ведомости о храмах и священниках, входящих в его благочиние. Эти листочки тонкой плохой бумаги, вырванные из школьных тетрадок, исписанные плохими коричневыми чернилами, - своеобразная летопись своего времени.

Несколько слов о священнике. Он родился в семье священника Херсонской губернии в 1901 году. Окончил духовное училище. Детство и юность Вениамина Голосова прошли в селе Привольном, на Юге. Зная, чем это грозит, в 1921 году молодой человек принял священнический сан.

Служил первоначально в селе Калиновке Зиновьевского района, а оттуда отбыл в 1932 году в Московскую область с очень хорошей характеристикой от патриаршего Экзарха Украины архиепископа Харьковского Константина и архиепископа Одесского и Херсонского Анатолия. Пригласил его к себе в Тверь архиепископ Фаддей и сразу определил на должность одного из значительных благочиний - Конаковского, включавшего в себя территориально почти половину бывшего Корчевского уезда. На этой должности Вениамин Голосов был удостоен в 1936 году сана протоиерея, а 23 сентября 1937 года принял мученическую смерть - был расстрелян по приговору «тройки» НКВД.

Вениамин Голосов, как и многие другие мученики за веру, еще не канонизирован, хотя материалы дела показывают, что ни сломить, ни отказаться от своих убеждений и священнического долга на следствии его не смогли. Он вел себя в годы служения даже слишком отчаянно храбро для того страшного времени, был под следствием несколько раз за время своего пребывания на посту Конаковского благочинного. Семья его — дочь Галина 15 лет, сыновья Константин 14 лет и Владимир 3 лет - жила в постоянном страхе, супруга Анна Марковна не выдержала страшного нервного напряжения, усиленного страхом за детей, и с 1935 года находилась на излечении в психиатрической больнице. На этом фоне судить, что за человек отец Вениамин, было бы трудно, если бы не сохранившаяся в деле значительная часть канцелярии, которую аккуратно вел конаковский благочинный. Это, повторим, совершенно уникальный для Тверской епархии документ. Немного подобных ему вообще сохранилось по России. Нет в нем лишь фотографии главного героя...

Благочиние насчитывало на 1 января 1937 года десять приходов. Если соотнести их с дореволюционной картой, то увидим, что страшный удар, который нанесла безбожная власть по церкви в 1928-1930 годах, хотя и не прошел бесследно, но, в общем, далеко не оправдал прилагавшихся усилий безбожной власти. Ушла под воду Корчева со всеми ее храмами, разрушены «в связи с затоплением» (хотя вода до них не поднялась) древние храмы в Едимонове, Устье на Сози и Видогощах, но многие церкви на данной территории уцелели. Из ссылок в 1932-1935 годах вернулись многие священники и монахи, и у отца Вениамина был решен кадровый вопрос, хотя и не без некоторых проблем. Значительную долю настоятелей храмов составляли иеромонахи разогнанных монастырей, таковые были в Никитском, видимо, одно время в Савватьеве, кроме того, мы знаем примеры монахов на приходах в других храмах Тверского уезда в Тутани. Примерно та же ситуация была и в других уездах, например, есть свидетельства о настоятелях храмов в селах Осташковского уезда из братии разогнанной Ниловой пустыни. Многие монахини и послушницы занимали псаломщицкие должности, и после войны свидетельства о них являются столь массовыми, что можно говорить иногда о действовавших нелегально монастырях, по преимуществу женских. Так было и в 1930-х годах.

В Конаковском благочинии до 1937 года действовали примерно две трети церквей из имевшихся до революции. Закрылись и не восстановились на 1937 год приходы в Ивановском в Залесье, Никольском на Сози, Спасе на Сози. Но среди остальных приходов не замечалось никаких колебаний, доходы от храмов увеличивались (!), и епархиальному управлению с надежными людьми пересылались порядочные суммы. В бумагах Вениамина Голосова сохранились несколько указов святителя Фаддея о введении тех или иных денежных сборов на поддержку Патриархии и Калининской епархии.

Проблемы, встававшие перед благочинным, были различного характера. С Кимрским епископом (был такой пост в те годы) Никифором (Никольским) Вениамин Голосов консультировался, можно ли хранить в церквях архивы, в частности указы о рукоположении того или иного священника. До революции это было привычной нормой, но после в брошенные и закрытые храмы часто залезали проходимцы и воры, затем ходившие по дальним селам и бессовестно обманывавшие и обиравшие народ, выдавая себя за священников, давно убитых или сидевших в тюрьмах. При искусственно вызванной властями неразберихе в делах церковных «схватить за руку» таких самозванцев было почти невозможно.

Не все настоящие священники до конца осознали произошедшее в России, были среди них и колеблющиеся, бьши (вероятно) и предатели. Так, священник из села Федоровского обижался, что его прихожане ходят в Селихово к любимому и чтимому народом благочинному, и не щюсто ходят, а «в Селихове и крестят, и причащают, и хоронят моих также». Подобные действия в дореволюционной России квалифицировались как административное правонарушение, и хотя бессмысленность перенесения законов синодального периода в 1937 год была очевидна, священник Судаков так и не простил своего благочинного, «отнявшего» у него часть доходов.

Другой случай был в Устье на Сози, где жил заштатный священник Андрей Критский, человек, видимо, психически надломленный глумлением над ним в пору революции. Из бумаг отца Вениамина видно, что сам благочинный и еще двое его ближайших сотрудников - отец Василий Лебедев из села Негодяева и отец Александр Соколов из села Рождествена - в личных беседах и в письмах к нему пытались «раскусить» отца Андрея, неизвестно откуда переехавшего в Устье. Отец Андрей называл себя «священником села Устья», но даже не пытался открыть хотя бы часовню в своем селе или служить в храме в соседнем селе Никольском, который стоял совершенно целым, только без службы. Был ли этот священник обновленцем или просто бежал из родных мест, и откуда именно, где получил церковные награды - этого благочинный узнать так и не смог. Отец Вениамин и двое его сотрудников шли на большой риск, агитируя в личных беседах отца Андрея не тянуть с открытием храма (всем троим это стоило головы - на следствии им припомнили «антисоветскую агитацию»).

Мы не знаем, что стояло за всем этим на самом деле, кто такой был этот Андрей Критский... Писал отец Вениамин об этом случае и владыке Фаддею, и сменившему его в январе 1937 года архиепископу Калининскому Николаю, но ответа в начавшейся буре новых гонений получить не успел...

Среди подчиненных отца Вениамина были, как мы отметили, очень достойные пастыри-мученики (ни один из них до сих пор не канонизирован). Поощрить их труды можно было только почетными наградами, поскольку никак финансово или в форме льгот церковь помочь им, понятно, не могла. Поэтому в 1930-х годах установилась практика очень быстрого получения церковных наград - камилавка, палица, наперсный крест, звание протоиерея и митра. (Оба ближайших друга отца Вениамина - отец Василий и отец Александр - стали к 1937 году митрофорными протоиереями - таковых было до 1917 года во всей России наперечет.) До революции каждая награда означала большой взнос со стороны награжденного (почти все государственные и церковные награды награжденные выкупали сами). Но в пору гонений ограничивались пожертвованиями по силам.

Что же касается прихожан, то, как можно судить по указам кимрского и обоих тверских владык, основной политикой было миловать и утешать. Сохранилось большое и удивительно доброе письмо отца Вениамина священнику села Юрьево-Девичье отцу Иоанну Яшину относительно такого случая. Некая женщина впала в грех, и отец Иоанн, руководствуясь прежними правилами, отлучил ее от исповеди и причастия на семь лет. Это, видимо, сильно потрясло прихожанку, и она написала просьбу благочинному, чтобы ей разрешили хотя бы исповедоваться. (Заметим, что даже мысли оставить свой приход и свой храм у нее не возникло.) Ответ благочинного показывает прекрасное образование и обширную эрудицию отца Вениамина, а также прекрасный слог, он настоятельно рекомендует: «примите к себе эту особу и примиритесь с ней, положите конец этому нестроению, о чем не сочтите за труд письменно поделиться со мной; утруждать же Вас приходом к себе нахожу излишним».

Накануне 7 ноября, пришедшегося в 1936 году на Дмитровскую субботу, активно ставился вопрос, открывать ли храмы в этот день. Так же остро ставился вопрос о следующем годе, когда главный революционный праздник приходился на воскресенье. В рекомендации архиепископа Николая было указано: максимально перенести богослужения, чтобы не вызывать раздражения властей. Не все священники пошли навстречу этим рекомендациям.

Безбожная власть жестоко расправилась со священниками и наиболее активными прихожанами, оставив после 1938-1940 годов лишь пустые оскверненные храмы. В тех немногих, которые пережили гонения, старались не вспоминать лишний раз лихие времена.

«Я и не помышлял выступать против Советской власти», - заявил Вениамин Голосов на следствии. Но был документ, который он хранил с поры своей юности, когда семнадцатилетним мальчишкой являлся секретарем совета в родном селе. Документ этот он возил с собой, показывая, видимо, только близким людям, когда его спрашивали об отношении к советской власти, дабы никто не обвинил его за слова. Просто в этом документе советская власть говорила сама за себя: «Привольнинскому волостному военному комиссару Ввиду того, что Привольнинская волость не выполнила распоряжения высших военных властей... о мобилизации в Красную Армию... волость с сего числа объявляется контрреволюционной. Для подавления контрреволюции и для расправы с отдельными личностями, вызывается военная сила, о чем волостной исполком просит поставить в известность население... Военная сила не будет применяться, если население явится на мобилизационные участки до 10 часов вечера 17 июня сего года Военком Науменко Военрук Бланк (подписи)

1918 год».

Вот и весь «компромат», который нашли у священника. Эта бумажка, исходившая никак не из «контрреволюционных» источников, и была той «контрреволюционной литературой», из-за которой отца Вениамина приговорили к высшей мере наказания (!) (его уже пожилых сотрудников - к десяти годам лагерей).

Все они реабилитированы в 1989 году.

Что касается остальных приходов Конаковского благочиния, то в 1928 - 1929 годах в погосте Иоанна Предтечи, что в Залесье, была арестована вся церковная верхушка. Так, например, нам известно о судьбе псаломщика этого погоста Александра Михайловича Богоявленского, умершего уже после освобождения из ссылки в 1936 году, но так и не доехавшего до семьи, где его ждали жена Елена Гавриловна и четверо маленьких детей. Об их судьбе мы знаем из рассказа Евдокии Александровны Шестовой (Богоявленской) из деревни Староселье. Дольше всех держался приход в Рождествене. Колхоз рухнул в селе сразу же после сталинской статьи, только около 1933 или 1934 года удалось вновь загнать в него крестьян. Соответственно храм, в котором служил протоиерей Петр Анисимович Дружинин (на Пасху 1935 года он был награжден митрой), долго не удавалось закрыть. Даже после того как в 1935 году отец Петр был парализован и потерял возможность служить, в храме оставался вторым священником протоиерей Александр Соколов. Богослужения продолжались до конца 1937 года.

Материалы об этом приходе нам удалось собрать по разным источникам. Первую информацию передала Екатерина Леонидовна Дружинина, внучка о. Петра Дружинина. Дедовский дом у них отбирали в 1930 году, но благодаря жалобе в прокуратуру в Корчеву его вернули (лишь с половиной мебели). К тому моменту в храме служил только о. Петр. После его болезни в 1935 году настоятелем стал о. Александр Соколов. Сначала он жил на частной квартире, но потом, не желая стеснять своим присутствием хозяев или тяготясь новыми условиями быта, Александр! Михайлович попросил отца Петра Дружинина разрешить ему выстроить в его саду маленький домик. Домик был быстро построен силами общины, но жил в нем священник недолго. После его ареста ночевавшая в его доме богомолка из Тараканихи рассказывала: «У него, сердешного, как сердце чувствовало, что его арестуют, держал он при себе мешочек с: сухариками - вот только мешочек и успел взять, даже одеться ему не дали толком». Так забирали в то время на расстрел. И действительно, отец Александр никогда уже не вернулся. О дальнейшей судьбе его никто ничего не знал.

В архиве УФСБ РФ по Тверской области (Тверской центр документации новейшей истории) обнаружилось небольшое дело отца Александра, ярко раскрывающее личность этого неординарного человека. Из него рисуется образ яркой личность мученика за веру и честного человека. Подобных только в Тверской епархии было сотни.

Итак:, отец Александр был арестован 9 ноября 1937 года. Во время ареста при понятых Иване Икине и Василисе Степановой (не она ли та богомолка, со слов которой о беде узнали Дружинины?) было изъято: 1) паспорт №490618 от 20.05.1935 на имя Александра Михайловича Соколова, 2) разная личная переписка на имя священника Соколова Александра, 3) церковная и прочая подлежащая изъятию литература, 4) венчики и молитвы до 20 штук, 5) икон разных святых 26 штук, 6) воздухи полкомплекта, 7) кадило медное, старое, 8) крест медный, старый, 9) крест малый серебряный, 10) евангилье (так в оригинале. - П.И.) и библия. Недвижимое имение его составлял тогда тот самый домик 9x9 аршин[100].

Из протокола допроса:

«Соколов Александр Михайлович, род. 19.02.1875, в Кашинском уезде, селе Салтыкове, русский, сын священника.

Вопрос: Расскажите, Соколов, о вашей антисоветской деятельности.

Ответ: Да, со стороны лично меня имели место случаи антисоветских действий, а именно: так, например, по заявлению родителей мною производилось крещение взрослых детей в возрасте от 5 до 6 лет, например, из деревни Борзенева крестил мальчика Платонова в возрасте 5 или 6 лет. В деревне Бортниково крестил мальчика гр-на Глотова в возрасте 5 лет, вообще взрослых детей я крестил многих, но их я сейчас припомнить не могу. При крещении детей последним я прививал религиозные чувства. Со стороны меня имело место, что я отдельным детям рассказывал библейское учение, так, например, мальчику Волкову Александру много было прочитано и рассказано о святом Иосифе. Дети школьного возраста иногда бывали у меня на квартире, в летнее время я с детьми встречался на речке, протекающей через село Рождествено; в 1935 году мною были приучены два мальчика помогать мне во время службы в церкви. Как священник я всегда сожалею, когда проводятся закрытия церквей. Имею обиду на советскую власть, что мой родной сын был ни за что репрессирован, в период паспортизации был выслан из пределов Москвы как сын священника, в ссылке мой сын умер. Мною всегда после службы в церкви прихожанам объявляется, когда будет какой религиозный праздник. С 1936 года мною в церкви читаются проповеди. По поводу колхозов мною говорилось, что в колхозе мало хлеба и продуктов, что это район голодный; это было в 1936 году.

Вопрос: Расскажите следствию об антисоветской деятельности руководителя церковного совета.

Ответ: Об антисоветской деятельности церковного совета я сейчас ничего показать не могу, возможно, и имели место антисоветские проявления, но мне они не известны» .

К сожалению, это единственный протокол, который сохранился в деле (и были ли другие?). Священник держался мужественно, видно, что его показание им готовилось заранее. О будущем аресте батюшки явно знали члены приходского совета — председатель «двадцатки» Петр Михайлович Пчелин (Рождествено) и церковная староста Наталья Андреевна Евдокимова (Борзенево). Их показания в точности повторяют показания Александра Соколова.

Отец Александр быстро освоился, как явствует из этих рассказов, с ситуацией в Рождествене. Основную ставку он сделал на молодежь, благо что школа была укомплектована еще во многом старыми кадрами. Так, например, здесь преподавала русский язык и литературу Софья Петровна Дружинина, дочь о. Петра, женщина сильно и искренне верующая. Ее влияние на учеников было немалым. Неудивительно, что дети школьного возраста (как рассказывают Софья и Екатерина Дружинины) любили ходить в церковь. Хотя бы забежать на перемене.

В округе из священников о. Александр остался один. Его очень беспокоила такая ситуация, тем более, он видел, что вокруг него сгущаются тучи. В Твери начались массовые аресты священников, готовилось дело на архиепископа Фаддея (Успенского). Александр Соколов приезжал в Устье и общался с отцом Андреем Крицким, чтобы тот как-то подействовал на людей, ходатайствовал об открытии храма или хотя бы часовни. Но отец Андрей, как уже отмечалось, был человеком непростым, и роль его в деле аресте и Вениамина Голосова, и Александра Соколова не ясна до конца.

Что касается Саши Волкова, то как раз накануне, в середине октября 1937 года, он был опрошен неким дядей, штатным агентурным осведомителем «Скворцовым». Этот осведомитель написал в Оршинский райотдел НКВД следующее:

«Соколов Александр Михайлович прибыл в село Рождествено в 1935 году. С начала приезда он стал собирать к себе на квартиру малолетних детей и держал их с утра до самого вечера, всегда занавешены окна. В 1937 году было дело взял к себе учиников на квартиру, после я встретил учиника Волкова, и мне он рассказал, что поп их учил ходить в церьков и молиться богу. По вопросу снятия колоколов Соколов говорил, что Советская власть занимается грабежом, но православные будут все равно ходить в церьков.

«Скворцов»

26.10.1937»[101].

Но Саша Волков не скрыл этого разговора и от отца Александра. Такие вещи означали, что дело на него шьется и счет пошел на недели и дни. Священник сделал свой ход первым:

«Характеристика

Дана настоящим от Рождественского с/с Оршинского района в том, что гр. Соколов Александр Михайлович поступил в Рождествено как служитель церкви, но с 1934 по 1937 год он вел политику против сов. союза, крестил взрослых детей, потом он водил детей и взрослых к себе на дом и вел политику с ними, но когда с/с касался к нему и нескольких детей от него уволевал, и он детей огитировал против советцкого союза 20 готовщина октября и революции 7 ноября он, Соколов Алекс. Мих. открыл церьков и стал проповедовать верующим, посколько он много сорвал торжественное заседание.

Председатель с/с Николаев (подпись)»65.

Этот мученический акт в полной мере раскрывает суть поступка о. Александра. Ждать тайного конца он не стал, вместо этого открыл храм и отслужил последнюю литургию 7 ноября 1937 года. Эффект от этого действия был, надо полагать, ошеломляющим. Был выходной, все население села и огромной округи с утра должно было выйти приветствовать двадцатую годовщину новой власти. Но праздник вышел смазанным. Народ на него, в большой массе, не пошел...

После этого можно было приготовить мешочек с сухариками и ждать свою Гефсиманию. Она не заставила себя долго ждать. 8 ноября был отдан приказ об аресте, а сам арест последовал следующей ночью - на 9 ноября 1937 года.

Приговор был суров: десять лет лагерей. Но, вероятно, шестидесятилетнего священника никто ни в какие лагеря не отправлял. Он мог быть расстрелян уже в тюрьме в Калинине или умер там от нечеловеческих условий содержания. Посмертно отец Александр Михайлович Соколов реабилитирован 10 июля 1989 года66.

Много раньше был закрыт приход погоста Спаса-на-Сози. Его священник - отец Алексей Кирьянов, друг отца Петра Дружинина - получил возможность увидеть родных: в конце 30-х годов он приехал на две недели домой в отпуск, который ему дали за ударный труд на лесозаготовках. Войдя в комнату к отцу Петру, он упал на колени перед ним: «Ты жив еще, отче!». Отец Петр был тогда уже прикован к постели и мог молиться только сидя. Священники обнялись и долго беседовали. Отец Алексей уехал после отпуска куда-то под Архангельск и не вернулся[102]. Отец Петр Дружинин умер в 1940 году, ему было 86 лет, он прослужил пятьдесят один год. В Петровских Озерах после упоминавшегося визита уполномоченного Русакова все-таки установилась советская власть. Деревянный храм был уничтожен (сгорел) в 1934 году. Еще до войны были до основания разрушены храмы в Каблукове, Никольском на Сози, Харитонове, Юрьевском. В войну был разбит снарядами и вскоре разобран храм в Лисицах. Несколько раз комсомольцы-безбожники пытались свалить колокольню в Рождествене, но без тяжелой техники это сделать так и не удалось. Ограничились тем, что свалили с храма кресты и ободрали кровлю.

Итак, к востоку от Твери (Калинина), в радиусе тридцати километров остался действующим лишь храм в селе Городня на Волге. Все остальные храмы были закрыты.

Еще одна история канонизированного в наши дни на соборе 2000 года новомученика может быть описана подробнее, чем об этом говорит его житие. Это - Виталий Иванович Кокорев, псаломщик небольшого прихода на дальней северо-западной окраине Тверской епархии, погоста Хвошни в Пеновском районе. Судьба этого человека известна почти исключительно по следственному делу, хранящемуся в Тверском центре документации новейшей истории (ТЦДНИ). Монах Виталий (Кокорев) канонизирован собором Русской православной церкви в 2000 году для общецерковного почитания. К сожалению, за давностью лет сбор материалов затруднителен. Мы не исключаем, что может обнаружиться что-то новое об этом замечательном человеке.

Сам Виталий Иванович сообщил о себе следующее. Он родился в деревне Дьяково Старицкого уезда Тверской губернии в 1890 году. Мирское имя его неизвестно. У шел на Валаам, оттуда в Нилову пустынь. После ликвидации Ниловой пустыни в 1925-1927 годах перешел в Ново- Соловецкую пустынь на острове Божье Дело, что на озере Вселук. Там иноки пытались сохранить монастырь под видом трудовой коммуны. Но она просуществовала в новом статусе всего два года. В 1929 году ее монахи были арестованы и высланы на Дальний Восток в Николаевск-на- Амуре. В 1935 году Виталий Кокорев вернулся и по совету некоего знакомого священника устроился на работу в Хвошне псаломщиком.

Называть Виталия Кокорева монахом Ниловой пустыни, как сделал игумен Дамаскин, не совсем корректно. Исповеднический подвиг монаха Виталия начался вовсе не в Ниловой, а в Ново-Соловецкой пустыни. Игумен Дамаскин ошибся, предположив в трудовой коммуне «Божье Дело» некий новосозданный изгнанными ниловскими иноками монастырь. Речь идет о старой Ново-Соловецкой Зосимо-Савватиевой пустыни, устроенной еще в самом начале XVIII веке и приписанной в 1806 году к Ниловой lay стыни. До революции этот монастырь был очень популярен - он был переполнен, в некоторых кельях жили по два-три человека. Приходилось почти насильно выселять часть насельников в Нилову пустынь, чем не все были довольны.

Деревни Дьяково Федосеевской волости давно уже нет - она исчезла в войну, а сама эта местность бывшего прихода села Калицына теперь в Лотошинском районе Московской области. Мы не смогли отыскать в архиве метрических документов о рождении Виталия Кокорева, но из описи дел, касающихся села Калицына, видно, что округа была весьма религиозной: к примеру, в 1870-х годах крестьяне добились того, чтобы в деревни Калицынского прихода в дома крестьян приносили чтимый образ святителя Николая Волоколамского, с которым обходили села соседнего Волоколамского уезда Московской губернии каждое лето.

Гораздо неожиданнее факт, что ни в одном документе Ниловой пустыни до 1917 года Виталий Кокорев не числится (сохранились подробнейшие списки всех насельников обители вплоть до скотников и чернорабочих, а также документы о приеме иноков других обителей, с фамилиями и местами рождения)[103]. Поскольку сам Виталий говорил, что пробыл в Ниловой «10-15 лет», остается предположить, что даты, проставленные игуменом Дамаскиным по показаниям допроса монаха Виталия, также не совсем верны. Почему-то Виталий Кокорев не стал вдаваться в подробности, и мы не вправе судить его решение о чем-то следствию не сообщать. Собственно, Кокорев показал следующее. На вопрос: «Скажите обвиняемый Кокорев, сколько лет и где вы работали в качестве служителя религиозного культа?» - Виталий Иванович ответил: «На Валааме полгода, в Ниловой пустыни 10-15 лет, в монастыре Божье Дело 2, года, и с 1935 года служил сторожем Хвошнинской церкви за жалование 20 рублей в месяц и подаяние верующих»[104]. Если предположить, что ушел молодой человек из родительского дома лет в двадцать, то стаж его в Ниловой пустыни можно было бы вести примерно с 1912 года. Но на самом деле он появился в монастыре уже в самый канун революции или даже после.

Следственное дело о ссылке монахов с Божьего Дела отыскать нам не удалось. Осуждены иноки был не как политические, а по статье 61 Уголовного кодекса (неуплата налогов). Это был, конечно, формальный повод для уничтожения обители. По возвращении из ссылки Виталий Кокорев проживал вполне легально, с документами. Обвинение против него строилось на факте того, что Виталий Иванович, а именно так его знали и звали все верующие в Хвошне, был настоящий монах, не имевший ничего, довольный малым, не пропускавший ни одной службы и не боявшийся говорить то, что он думает (впрочем, особенно он и не «болтал» с малознакомыми людьми).

Впервые Виталий Кокорев был привлечен к следствию в Рождество 1937 года, когда шум и народный ропот вызвала графа о вероисповедании при проведении Всесоюзной переписи (эта перепись шла в Хвошне 1 января 1937 г.). Графу толковали превратно, ползли слухи, что надо писать себя верующими, тогда-де церкви откроют, а если наберется верующих меньше половины, оставят закрытыми, как есть. В добрую царскую волю (Сталина) верили и в 1937 году. Как известно, хотя верующими назвали себя более половины населения страны, закрыть церкви это не помешало. Виталий Кокорев отрицал свою связь с теми, кто такие слухи пускал, и за недостатком улик был пока отпущен. Вторично он был арестован 4 августа в 17 часов (сам обвиняемый твердо подписался на бланке ордера). Поводом послужила какая-то безграмотная анонимка, не сохранившаяся в деле, но, судя по всему, крайне глупая. Предписывалось изъять у арестованного «оружие наган и антисоветскую литературу»[105]. «Оружие наган» не сыскалось, а литературу монах имел следующую: «Книга молитвенник» - в походном мешке, «книга Евангелие (две штуки)» и книга «Слово жизни» - в столе дома, Псалтырь, Канонник в трех томах, и, по- видимому, Пролог на август месяц («книга август»), а также книга «Пастырь-проповедник» - «на дому» 41. Виновным себя в антисоветской деятельности монах Виталий не признал, подтвердив, что посещает некоторых единоличников и единоличниц, но без всяких политических целей. Он назвал своих знакомых из их числа: Татьяну Филиппову, Анастасию Виноградову, Семена Березина из деревни Пустошка, Варвару Шаманову с хутора Чайцы. Сам он жил у невестки прежнего старосты хвошнинской церкви Марии Дементьевны Вишняковой[106]. Общался Виталий Иванович, как он выразился, «с отдельными лицами»: Елисеем Ивановичем Виноградовым (этот человек, однако, никогда и нигде в деле не фигурирует), священником Любомудровым (и он тоже к делу не привлекался) «и другими»[107]. Скрывать такие факты было бесполезно. Но больше сам Виталий Кокорев не сказал следствию ничего.

Пришлось прибегать к свидетелям.

По мнению колхозных активистов, в Пустошке имелась антисоветская группировка. Вот, кстати, и ее состав: Мария Дементьевна (иногда пишут Дмитриевна) Вишнякова, урожденная Виноградова, около 40 лет (в деле 29, но это ошибка), дочь кулака, свекор раскулачен, муж в колхозе (иначе не выжить), но сама единоличница; Татьяна Александровна Филиппова, 38 лет, тоже единоличница, сестра Семена Березина; Варвара Николаевна Шаманова, 42 года, единоличница; Анастасия Матвеевна Виноградова, около 60 лет (в деле - 48, ошибочно), вдова-единоличница, и ее невестка Анастасия Семеновна Виноградова, 22 года, единоличница; сестра этой последней Наталья Семеновна Березина (26 лет), ее муж Семен Александрович Березин (30 лет), мать Семена Ульяна Григорьевна Березина (55 лет)[108]. Эти несколько человек (почти все родственники, все из Пустошки, кроме Шамановой) и были те, на ком держался приход не в смысле материальном (хотя это было), а в смысле духовном: этим женщинам православие было интересно и нужно. Из них Виталий Кокорев выделял, как уже было сказано, Вишнякову, обеих Виноградовых, Наталью Березину и Варвару Шаманову. Они собирались вместе по воскресеньям, читали книги, Евангелие, беседовали. На беседы охотно зазывали и Виталия Ивановича, поскольку у него была добрая слава сведущего в духовных делах человека. Если такие сборы - преступление, то таковое: ни они сами, ни Виталий Иванович не отрицали. Но сажать их за это в данном случае не планировалось.

Беда была в том, что некоторые женщины из этого кружка не всегда были осторожны на язык. Например, в октябре 1936 года, когда в колхозе пропадал лен, на требование помочь Мария Вишнякова якобы сказала: «Плевать я хотела на ваш лен». Мужа она агитировала выйти из колхоза. В июле, уже: перед арестом Виталия Кокорева, она якобы сказала кому-то: «Вот я пойду по найму в колхоз работать, заработаю 3,5 пуда ржи за уборку 1 га, а вы в колхозе день и ночь работаете, а ничего не имеете»[109]. А Татьяна Филиппова будто бы заметила колхозницам: «Дуры вы бабы, что работаете этот лен, я живу нормально, не работая в колхозе, а вы работаете за такую мизерную плату»[110] . И для подтверждения этих неосторожных слов колхозниц-свидетелей, наверное, можно было найти предостаточно. А когда у Татьяны Филипповой пришли отнимать овцу «Удалов Михаил активист,и Корнилов Андрей» (в августе 1936 г.), та сказала в сердцах: «Что? Обирать пришли советские? Что это за власть! Скоро она сменится, лопнет!»[111]. О ней же, видимо, женщине решительной, говорили, что якобы она обещала зарубить топором первого, кто к ней опять придет с поборами. К пустошкинским верующим захаживал в дома с молебнами на праздники священник Любомудров. Вообще, дом Марии Вишняковой был местом, где могли приютить, покормить и обогреть бродячих монахов, священников, нищих. Какая-то тень от всего этого могла упасть и на монаха Виталия, тем более что и так было понятно: конкретно в этой деревне верующие явно имели твердые позиции, а значит, изгнанный монах тут был не случаен.

Вышеприведенную информацию сообщил «член колхоза, член сельсовета, образование низшее, крестьянин бедняк» Дмитрий Венедиктов. Но информатор тоже был не слишком надежным источником (очень вероятно, что слова упомянутых женщин он переврал), да и сам был «не без греха». По мнению бригадира колхоза, упоминавшегося Андрея Корнилова, Венедиктов был недостаточно стоек в борьбе с кулаками и антисоветским элементом. Со слов Корнилова следствие установило, что отмечание праздника Николы зимнего 19 декабря 1936 года проходило не у кого-нибудь, а у самого Дмитрия Венедиктова в Пустошке, и андреевский священник Любомудров с Венедиктовым и колхозным счетоводом Бойковым (последнего мы встречали в истории с ходатайством Семена Захарова) собственноручно чокнулся и весело заявил: «Сейчас по новой Конституции я с вами равноправный, могу и выпить с вами»[112].

Следствие месяц опрашивало разнообразных людей, благодаря чему для нас сохранилось много интересных бытовых подробностей жизни тех лет, но никто ничего не смог сказать на Виталия Кокорева. Все обвинение было сведено, видимо, к организации сборов колхозников и единоличников.

Выяснилось, что свидетели-верующие отрицают факт более двух собраний «двадцатки» в 1936 году. На одном из них нанимали Виталия Кокорева, на другом - священника Алексея Исполатова. Свидетели - колхозные активисты, напротив, утверждали о множестве таких собраний, организованных обоими служителями культа. Нет сомнений, что при желании можно было набрать много обвинений и на священника. Но отец Алексей был явно не исповедник и не борец. До определенного времени он властям не мешал. Виталий Кокорев же, напротив, даже ничего не делая, поднимал дух верующих. Именно вокруг него собирались люди после богослужений и не торопились расходиться. Вот такие умедления в храме и были определены как «собрания». Проходили они якобы в церковной сторожке. Таких собраний было, по мнению председателя колхоза, минимум два, в марте и в августе 1936 года.[113]. Факт их ни Кокорев, ни кто-либо из верующих не подтвердили, очень велика вероятность, что это чистая клевета либо крайне искаженная правда.

Дело в том, что в числе собравшихся, по версии председателя, фигурировал Григорий Нечаев, сын священника начала 1920-х годов, отца Иоанна Нечаева. Председатель обвинил и его в том, что и он сам (Григорий) присутствовал на собрании, вел себя в отношении него смело (почти исповеднически), просил председателя удалиться из храма. Григорий, хотя он, может быть, в душе в Бога и верил, на такие поступки, как посещение храма, а тем более собрания, а тем более выставление из храма председателя колхоза (!), после всего, что с ним было, не был способен. Он уже арестовывался, приносил покаяние перед советской властью, что два года был псаломщиком в 1925-1927 годах, выселялся из дома, был в ссылке в 1930-1932 годах, и там, видимо, сломался. На следствии он разразился отповедью, что ни на какие собрания не ходил, Бога не признает, а в отношении церкви ждет не дождется, когда ее закроют (бумага об этом написана им собственноручно, почерк твердый, едва ли Григория принуждали давать такие показания). Но, похоже, личная неприязнь председателя к Нечаеву была главной причиной страданий Григория. Несмотря ни на какие свои заявления, Григорий Нечаев все равно пропал в лагерях уже перед войной.

Очень возможно, что именно желание как можно скорее разделаться с церковью в Хвошне было причиной изобретения истории с собраниями в сторожке. Ничего к делу Виталия Кокорева этот поворот следствия не добавил. Никто, кроме председателя колхоза, этот факт не упоминал.

Как только следствие уяснило, что дополнительно оговаривать друг друга никто из верующих, и в частности монах Виталий, не желает, дело было прекращено очень характерным, диким по нашим понятиям, образом. 9 сентября следствие было завершено, Виталий Кокорев был обвинен по статье 58 Уголовного кодекса (антисоветская агитация) и расстрелян 7 октября 1937 года[114]. Итог следствия настолько нелогичен, что можно даже задать вопрос: неужели в деле сохранилось все, что по нему было проработано? Но, видимо, так оно и есть. Расстрелян преподобномученик Виталий был, судя по всему, в Осташкове, а где похоронен, нигде не говорится.

По делу Виталия Кокорева проходил как свидетель и церковный староста Егор Григорьевич Воробьев. Он ничего не добавил к обвинению монаха Виталия. Единственно, чего от него добились ценного, — это список «двадцатки», который Егор Григорьевич и не стал скрывать. Следователь, фамилия которого была Карачун, отчеркнул все эти имена и проставил цифры: подлинно ли двадцать? Но к делу привлечь это обстоятельство не удалось. Для нас это единственный список «двадцатки» хвошнинской церкви тех лет.

Сам Егор Григорьевич Воробьев проживал в деревне Новый Клин с женой, тремя дочерьми и двумя сыновьями. Он был в 1920-х годах кандидатом в члены ВКП (б), но разочаровался, выбыл из кандидатов. В 1931-1932 годах он был членом президиума Слаутинского сельсовета, тоже выбыл, вышел из колхоза и в 1934 году стал церковным старостой. Кроме него, в «двадцатке» состояли:

Алексей Тимофеевич Сараченков (единоличник, деревня Новый Клин), Александр Алексеевич Сараченков (единоличник, деревня Верхний Клин), Петр Михайлович Власов (единоличник, деревня Верхний Клин), Егор Сергеевич Сергеев (колхозник, деревня Заборовка), уже известные нам Мария Дементьевна Вишнякова, Наталья Семеновна и Семен Александрович Березины (деревня Пустошка), Дмитрий Андреевич и Анна Кузнецовы (деревня Скорбино), Яков Кондратьевич и Евдокия Лебедевы (деревня Скорбино) - об этих двух семьях в деле Кокорева несколько раз говорится, что у них часто бывали отцы Алексей Исполатов и Любомудров, Анна Кузнецова, в 1901 г. - учительница, Никита и Варвара Дмитриевы (деревня Петрово), Иван Дмитриев, Иван Александров, Аким Александров, Василий Дмитриев, Александра Милова, Меланья Милова (все из деревни Переволока), Александр Иванов (деревня Корено), Анна Ямщикова (деревня Орлово)[115].

С арестом и гибелью священномученика Виталия Кокорева церковь не прекратила своего существования. Она стояла целой (правда, без службы) еще в начале войны. Но открыть ее в 1940-х годах уже не удалось. Несмотря на то что значительные бои в сентябре 1941 и в январе 1942 года шли в стороне от Хвошни, вдоль стратегического Холмского тракта, повреждения были нанесены и церкви (вероятно, от бомбежек). По сведениям местных жителей, был разбит купол холодного храма. После войны храм не использовался и постепенно разрушался. Некоторое время в нем хранили зерно. Окончательно храм был разрушен в 1952 году при строительстве поселка Рунский.

Случаев, подобных описанным трем, было сотни и сотни. Огромное большинство из них не изучены. Зачастую есть возможность узнать у живущих родственников из семейных архивов и преданий о многих дополнительных обстоятельствах жизни и деятельности тверских новомучеииков и исповедников, получить их фотографии и личные документы. Само число новомучеииков, причисленных к лику святых, может быть значительно увеличено. Эта работа должна вестись постоянно и особенно силами местных исследователей.

 

Вопросы для самопроверки

  1. Опишите биографии некоторых из новомучеииков и исповедников Тверской епархии согласно данным архивов и воспоминаниям современников.
  2. Пользуясь текстом жития Виталия Кокорева, составленного Дамаскиным (Орловским) (т. 3), отметьте его отличия от описания следственного дела.
  3. Какие формы имела церковная жизнь в условиях гонений?

Список литературы:

  1. Дамаскин (Орловский) (игумен). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Тверь, 1994, 1999,2004.    Т. 2,3,6.
  2. Дамаскин (Орловский) (игумен). Гонения на РПЦ в XX веке // Православная энциклопедия: Русская Православная Церковь. М., 2000. С. 134-179.

 

 

Глава VIII. Епископат и церковное управление Тверской епархии в 1920-1930-х годах XX века

 

Обстоятельства функционирования системы высшего церковного управления в советское время до сих пор не прояснены до конца и являются предметом многочисленных продолжающих выходить научных исследований. После 1917 года, когда стала в полной мере ясна антицерковная составляющая большевистской политики, высшая церковная иерархия Русской православной церкви предприняла ряд шагов, направленных на ее укрепление.

Знаковым и рубежным событием в жизни церкви стал Поместный собор, проходивший с 15 августа 1917 по 23 сентября 1918 года. Помимо избрания патриарха, собор постановил рукоположить епископов во все уездные города с целью, с одной стороны, децентрализации церковного управления, а с другой стороны, чтобы усложнить гонителям усилия по парализации жизни церкви, как известно не существующей без епископата.

Деятельность викарных епископов, обычно рукополагавшихся из числа вдовых соборных протоиереев или настоятелей крупных монастырей, в Тверской епархии в подробностях не изучена. Вместе с тем в условиях гонений многие из них до конца исполнили свой пастырский долг и скончались мученически. Поместный собор предписал рукоположить епископов во все уездные города, несмотря на известные сложности; это было сделано. В последующие годы было совершено свыше ста епископских хиротоний.

В общих чертах история церковного управления в Русской православной церкви в 20-30-ее годы XX века выглядит следующим образом. После кончины Святейшего Патриарха Тихона 7 апреля 1925 года по его завещанию впредь до созыва Поместного собора назначались три местоблюстителя. Ими стали митрополиты Агафангел (Преображенский), Кирилл (Смирнов) и Петр (Полянский). Святейший Патриарх хорошо понимал, что в условиях гонений только назначение нескольких заместителей может гарантировать преемственность высшего церковного управления. Он не ошибся. На момент смерти Патриарха только митрополит Петр, фактически бывший его первым заместителем, находился на свободе, остальные два архиерея были в ссылках. Святитель Петр уже 9 апреля 1925 года уведомил ВЦИК в лице ее председателя М.И. Калинина о вступлении им в руководство церковью. Вместе с тем советская власть не собиралась предоставлять возможность церкви законно избрать патриарха, и нового Поместного собора пришлось ждать долго - до 1943 года.

Митрополит Петр управлял церковью недолго - до 9 декабря 1925 года. Бескомпромиссный и честный человек, он не шел на провокации и сотрудничество с безбожной властью, был арестован и до своего расстрела в конце 1937 году из тюрем и ссылок уже не вышел. Он также указал своих местоблюстителей. На момент ареста из его местоблюстителей на свободе оказался митрополит Сергий (Страгородский). Но уже в декабре 1925 года он был арестован и отправлен в ссылку, правда, недалеко — в Нижний Новгород, откуда он имел возможность следить за событиями. Временно обязанности до марта 1926 года (до своего ареста) исполнял митрополит Иосиф (Петровых). Митрополит Иосиф также назначил заместителей, среди которых был и будущий архиепископ Тверской Фаддей (Успенский). Однако ни один из заместителей митрополита Иосифа в должность не вступил. Некоторое время весной-летом 1926 года во главе церкви не было одной, всеми признанной фигуры. Из ссылки вернулся (точнее, был возвращен) митрополит Агафангел (Преображенский), заявивший о своем вступлении в должность местоблюстителя. Переписка Сергия и Агафангела показывает скромность и самоотречение ярославского митрополита Агафангела, который не настаивал на своих правах, убедившись, что и его освобождение инспирировано ОГПУ, надеявшемся посеять очередной раскол. Большинство иерархов поддержали митрополита Сергия (Страгородского), в конце 1926 года вернувшегося из ссылки к обязанностям местоблюстителя. Де факто Сергий являлся лишь заместителем митрополита Петра, поскольку вплоть до своей мученической смерти сам святитель Петр не отказывался от должности патриаршего местоблюстителя, несмотря на оказывавшееся на него светскими властями давление. Лишь с осени 1936 года, когда прошел слух (ложный) о смерти в тюрьме святителя Петра, Сергий (Страгородский) стал официально именоваться «Патриаршим Местоблюстителем».

Митрополит Сергий оказался единственным из упомянутых в завещании местоблюстителей, кто пошел на сотрудничество с советской властью. В начале 1927 года он вновь был арестован по темному и не изученному до конца делу о тайных выборах патриарха в России, как будто имевших место в конце 1926 года. До сих пор неясно, было ли это практически скрытой от глаз 6-го отдела ОГПУ акцией (мало что об этом обнаруживается в следственных делах) или самим же ОГПУ инициированной провокацией. Тем не менее в этот решающий во многих отношениях момент начальнику 6-го отдела ОГПУ Евгению Тучкову удалось склонить Сергия (Страгородского) к компромиссу и фактической капитуляции. 29 июля 1927 года он издал печально знаменитую «Декларацию», в которой фактически признал советскую власть и ее политику в отношении к церкви. Последняя была им отмечена как нейтральная по отношению к Русской православной церкви. Закрытия храмов, по мнению Сергия в «декларации», происходят из-за отсутствия прихожан и даже «по их решению». Таким образом, митрополит Сергий отказался перед всем миром от признания гонений и - что было гораздо хуже - осудил действительных мучеников за веру.

Очевидно, такой поступок был им совершен после долгих и мучительных раздумий. Митрополит Сергий был талантливый и умный политик, авторитет которого за 1926 год заметно вырос в связи с делом митрополита Агафангела и фактическим провалом благодаря ему еще одной организованной советскими властями провокации - «григорьевского» раскола. (Его основатель, архиепископ Григорий (Яцковский) попытался в начале 1926 года организовать с подачи ОГПУ свой «Временный высший церковный совет».) Очевидно также, что целью политики митрополита Сергия было добиться хотя бы некоторого прекращения гонений. Он ошибся. Договариваться с советской властью - безбожной и бессовестной - было невозможно. Гонения даже усилились после 1927 года. Зато «декларацией» для советских карательных органов значительно упростилась работа по выявлению «черносотенного» крыла духовенства и верующих и по уничтожению их как государственных преступников. Отношение к «Декларации», которую не признала лучшая часть русского духовенства, в том числе свыше ста пятидесяти епископов, священников и монахов, томившихся на Соловках и ответивших на «Декларацию» знаменитым «Посланием Соловецких епископов».

(Фактически послание было составлено епископом Верейским Илларионом (Троицким) и архиепископом Петром (Зверевым), (в 1917- 1922 епископом Старицким).

С одной стороны, советские власти вели с 1922 года политику по организации в церкви всевозможных расколов, главным образом призванных определить, кто из духовенства наиболее непримирим к новой власти и кого, следовательно, нужно уничтожить в первую очередь. С другой стороны, из лояльного, как выражался Троцкий, «сменовеховского» духовенства вербовались тайные сотрудники государственного идеологического аппарата, которые должны были воздействовать на массы с целью ускорить их отход от религии. Первая такая акция по созданию так называемого «обновленческого» раскола прошла в 1922-1923 годах, в результате чего многие храмы были отобраны у «тихоновцев» — подчинявшихся Патриарху РПЦ. Как хорошо известно сегодня, никакого реального стремления у церковных людей к либеральным реформам, за исключением небольших и довольно маргинальных групп, не было. Лишь в воспаленных мозгах советских идеологов идея массовости «левого» движения в православии могла стать основой для дальнейших действий в отношении к Русской церкви.

Но народ не пошел за обновленцами. Их храмы пустовали, закрывались, передавались светским властям. Многие возвращались в патриаршую церковь. Особенно такой процесс возвращения развернулся после освобождения патриарха Тихона из заключения в конце 1923 года. Сами советские вожди отдавали себе отчет в провале обновленческого движения, хотя юридически оно просуществовало до 1940-х годов. Изначально в обновленческих храмах пытались ввести всевозможные либеральные нововведения: служба на русском языке, реформа и сокращение богослужебных текстов, отсутствие иконостаса или открытые царские врата в течение всей литургии, сиденья для верующих, орган и другие музыкальные инструменты. Когда такие перемены еще более оттолкнули прихожан, последовал указ из 6-го отделения ОГПУ, занимавшегося всей идеологической работой и борьбой с церковью, отменить все нововведения. К 1940-м годам обновленческие храмы внешне ничем не отличались от патриарших, разве только на службе не поминали никакого местоблюстителя, а поминали вождей «левого» церковного раскола.

И обновленцы не избежали репрессий, хотя основной удар обрушился на них уже после 1937-1938 годов, когда практически было уничтожено оставшееся верным православию духовенство - многие были в ссылках и тюрьмах. Но по канонам церкви раскол не смывается даже мученичеством. Тем более такой раскол, участие в котором означало более спокойную и сытую жизнь, не гласную, хотя и брезгливую поддержку безбожной власти.

Расколы, связанные с «Декларацией 1927 года», имели значительно больший масштаб и значение в истории Русской православной церкви. Наиболее значительным из них стал так называемый «иосифлянский» раскол, названный так по имени ленинградского митрополита Иосифа (Петровых). Центром этого раскола стал Ленинград, всего в него ушли не менее тридцати-сорока епископов, свыше пятисот священников и монахов - порядка десяти процентов от всех приходов. Влияние «иосифлянского» раскола было значительным не только в северной столице. Многочисленные храмы и монастыри в нескольких соседних епархиях, в том числе Тверской, поддерживали непоминание митрополита Сергия. Раскол, как его стал именовать сам Сергий (Страгородский) (хотя в церковных канонах иосифляне ничего не меняли), означал лишь нежелание сотрудничать с большевистской властью. Трудно считать «иосифлян» раскольниками, и канонизация многих из них в настоящее время расставила все точки над i в отношении к ним со стороны современной Русской православной церкви.

Сотрудничество стоило Сергию больших унижений. От него постоянно требовали в беседах с западными корреспондентами говорить об отсутствии гонений на веру в Советском Союзе, осуждать белую эмиграцию, которая, естественно, не признала «декларации» и смотрела на деятельность Сергия как на вероотступничество. Митрополит Сергий и его «временный синод» в составе трех-четырех ближайших к нему иерархов - Алексия (Симанского), Николая (Ярушевич), Сергия (Воскресенского) - уже не подвергались арестам, но их возможность влиять на церковную жизнь в стране была сокращена до предела. После 1936 года не было возможности даже издавать «Журнал Московской патриархии». Можно было только выпускать календари. Не вызывает сомнений, что и этот последний островок церковного управления, уже не управлявший практически парализованным церковным телом, был бы уничтожен советскими властями, если бы 22 июня 1941 года не началась война.

В нежелании поминать советскую власть «иосифляне» выглядели в глазах этой власти как враги и подлежали самому жестокому уничтожению. Уже к 1933 году была полностью разгромлена их ленинградская организация, закрыты, а позже и снесены многие их храмы. Такая же судьба ожидала и тверских последователей «правой» церковной оппозиции, у которых, по сведениям известного современного церковного историка М. Шкаровского, были в 1930 году не менее пяти крупных храмов и центры в Твери (Желтиков и Христорождественский монастыри) и Вышнем Волочке (Казанский собор)[116]. Лидером «правой» церковной оппозиции был священник тверского Христорождественского монастыря Александр Люберцев, арестованный в 1932 году. Вместе с ним по делу тверской группировки «иосифлян» проходили еще 27 человек, 14 из которых были расстреляны.

«Иосифляне» не стеснялись называть происходившее в СССР, как оно того и следовало, указывать как на факты гонений на веру, так и на необходимость стойкого сопротивления гонителям. В этом контексте неоднократно звучал открытый призыв к мученичеству. С точки зрения личной порядочности и честности эти люди не вызывают никаких нареканий.. Но будущее Русской православной церкви было не за мучениками.

Помимо «иосифлянского» раскола, существовали и другие группы православных, не поминавших митрополита Сергия на богослужении, - «кирилловцы» (по имени митрополита Кирилла (Смирнова)), «андреевцы» (по имени архиепископа Андрея (Ухтомского)), и другие, объединенные общим названием «истинно-православные христиане». Очень многие из них кончили жизнь мученически, другие десятилетиями не выходили из тюрем. Многие представители правой церковной оппозиции, в том числе ее лидеры, например митрополит казанский Кирилл (Смирнов), причислены к лику святых.

Все это следует помнить и в связи с ситуацией в Тверской епархии в эти годы. Она, как и везде в России, была очень сложной. Правящим архиереем с титулом архиепископа Тверского, являлся, во всяком случае, до 1926 года, архиепископ Серафим (Александров). Официально он находился на тверской кафедре до 15 июня 1928 года, но обычно проживал в Москве, состоял членом «временного синода» митрополита Сергия. Подпись Серафима (Александрова) стояла под различными вызывавшими большой соблазн и много недоуменных вопросов документами «временного синода», в том числе и о том, что гонений в СССР на церковь нет. В этой связи епископу неоднократно приходилось давать отчеты перед своим духовенством. За частое нахождение в тюрьмах ОГПУ - верующим хорошо было известно, что такие пребывания там обычно заканчиваются очередными уступками властям - архипископ Серафим получил прозвище «Лубянский». Вместе с тем обновленчество в Тверской епархии при нем явно терпело крах, в чем была и его заслуга как известного в ОГПУ «тайного сторонника обновленчества». На деле Серафим (Александров) поддерживал, конечно же, патриаршую церковь. Сводка 6-го отделения ОГПУ от 1 января 1924 года гласит: «Обновленческое движение продолжает уступать тихоновскому течению, ввиду продолжающегося бегства попов-обновленцев в тихоновскую группу. В настоящее время в Твери осталось 4 попа-обновленца, из которых три возглавляют епархиальное управление, но, сознавая, что управление несуществующей епархии бессмысленно, решили его распустить. Тихоновский архиепископ Серафим (Александров) в свою очередь создал по Тверской губернии епархиальное управление, которое возглавляется самыми видными попами, его ставленник епископ Стефан (Гнеденский) служит в Твери, будучи всюду встречаем верующими с большим радушием. Служба в Тверской губернии проходит по старому стилю»[117]. Не исключено, что выводы были сделаны благодаря перлюстрированным письмам, которые писали верующие Твери в Среднюю Азию своим сосланным любимым священникам — Алексею Бенеманскому, Парфению (Березовскому) и др. По данным М.Е. Губонина, епископ Стефан (Гнедовский или Гнеденский?) был епископом Бежецким в начале 1920-х годов. Дальнейшая судьба его пока не известна.

Крахом тверского обновленчества стал уход их «архиепископа» Игнатия (в прошлом Кашинского архимандрита) 3 августа 1927 года. В итоге лжеархиепископ не просто ушел от управления обновленческими приходами, но и снял сан - монашество и вернулся в мирское звание. На тот момент лишь два храма в Твери принадлежали обновленцам, а по епархии в целом у них было не более 1-2% приходов. За время существования тверского обновленчества «кафедру» занимали более двадцати человек (некоторые по несколько раз). Авторитет ее у верующих был ничтожным.

Постоянное участие в высшем церковном управление в 1920-х годах вынуждало архиепископа Серафима (Александрова) управлять епархией главным образом из Москвы. Действительное молитвенное управление епархией, разобщенной на несколько фактических отдельных округов, состояло благодаря деятельности викарных епископов, многие из которых заслуживают специального внимания как истинные исповедники и мученики. Имена не всех мы знаем сейчас. О некоторых мы знаем лишь имена без биографий. Отдельные периоды по некоторым кафедрам зияют сплошными пробелами.

По решению Синода при патриархе Тихоне были открыты следующие викарные кафедры при Тверской епархии (кроме уже имевшейся с 1839 года Старицкой):   Кашинская, Новоторжская, Осташковская, Ржевская, Бежецкая, Кимрская. Точного списка занимавших их архиереев, как уже говорилось, нет. Некоторые кафедры имели своих обновленческих «двойников», впрочем, обычно недолго - только в начале 1920-х годов. Сравнительно дольше обновленцы продержались в Кимрах.

Список православных тверских архипастырей следует начать с фактически возглавившего Тверскую епархию в 1922 году священномученика епископа Старицкого Петра (Зверева). Более всего он известен своим посланием к верным чадам епархии в сентябре 1922 года. Послание бесстрашно вскрывало суть обновленческого раскола. Отпечатать его власти, естественно, не дали, а сам владыка Петр, с его слов, единственный раз произнес его в храме Николы на Плацу в Твери. После этого послание распространялось в списках среди верующих. Этот текст оказал большое влияние и на падение обновленчества в епархии, и на судьбу самого епископа Петра. В том же месяце он был арестован и сослан в Туркестан.

Петр (Зверев) - одна из выдающихся церковных фигур того времени. Значение его как светильника веры, молитвенника и стойкого исповедника ничуть не ниже, чем значение таких великих святых этого периода, как Петр (Полянский), Илларион (Троицкий), Фаддей (Успенский). Тем более странно и несправедливо незнание о нем и непочитание его в Твери, где он провел несколько чрезвычайно важных лет, фактически управляя епархией.

Родом из Подмосковья святитель Петр в сане архимандрита служил в военном духовенстве действующей армии до февраля 1917 года. В середине года после отъезда епископа '.Арсения (Смоленца) он был рукоположен епископом Старицким, тверским викарием. Эту кафедру он занимал до 1919 года, когда был арестован. Вновь на своей кафедре он пробыл несколько страшных месяцев 1922 года, когда в стране проходила волна реквизиций церковного имущества. Усилиями епископа Петра в Тверской епархии эта реквизиция прошла, с одной стороны, без массовых выступлений, приводивших к напрасным жертвам (как это было, например, в Иванове), а с другой - сбор средств стал выглядеть как проходящий по инициативе церкви. Это последнее власти совсем не устраивало, ведь именно в компрометации церкви и заключалась цель изъятия ценностей. В Желтикове монастыре, где святитель Петр жил постоянно, и в тех тверских храмах, где он служил, он неизменно устанавливал молитвенный и уставной порядок богослужения, молился самым непоказным образом, привлекая людей своим примером. Популярность епископа Петра среди верующих была огромна.

Бесстрашное выступление против обновленцев стоило ему трехлетней ссылки, после которой он в Тверь уже не вернулся, став архиепископом Воронежским, но, как и прежде в Твери, - ненадолго. В конце 1926 года святитель Петр был арестован, а в 1930 году скончался в единодушно присвоенном ему ссыльным духовенством титуле «архиепископ Соловецкий» на Анзерском острове от тифа. На стене над нарами он написал последние слова: «Не хочу жить, Господь зовет меня к себе». Три отпевавших его священника подписались на разрешительной грамоте, которую вложили ему в руку в полной уверенности, что отпевают святого и что святые мощи его будут обретены («чтобы потом знали, кто его отпевал»). Это и исполнилось: святые мощи святителя Петра были обретены в 1999 году, а в 2000 году он был причислен к лику святых[118].

Епископ Феофил (Богоявленский) был рукоположен в епископа Новоторжекого. Его деятельность пришлась на 1920-е годы, а резиденцией служил древний Борисоглебский монастырь. Уроженец Екатеринодара, архимандрит Саратовской епархии, он 8 марта 1920 года хиротонисан во епископа Новоторжекого, викария Тверской епархии. Одновременно в 1920-х годах он был настоятелем Новоторжекого Борисоглебского монастыря. В 1921 году был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности, но оправдан. В 1923 году выслан в Зырянский край в посёлок Усть-Кулом. В 1925 году вернулся в Торжок. В 1927 году после уничтожения Борисоглебского монастыря был возведен в сан епископа Кубанского и покинул Торжок и Тверскую епархии.

В Торжке его любили. Сохранилось множество воспоминаний о деятельности владыки Феофила в Торжке, прощальные фотографии, сделанные с городским духовенством и прихожанами. До некоторого времени его личная преданность митрополиту Сергию позволяла Феофилу миновать каток репрессий, шедших против русского духовенства. Он признал «Декларацию» и это позволило, например, в 1931 году митрополиту Сергию добиться его освобождения из-под стражи. В 1930 году Феофил, возведенный в сан архиепископа, состоял в временном синоде митрополита Сергия. В 1931 году вернулся в Краснодар. У владыки не прерывалась связь с Торжком, в кафедральном храме в Краснодаре он поместил икону Ефрема и Аркадия Новоторжских, сохранившуюся до нашего времени. В 1933 году архиепископ Феофил был вновь арестован, приговорен к расстрелу. В тюремной больнице владыка заболел тифом. «Позднее медсестра больницы рассказывала, что Феофилу предложили снять волосы, так как тиф. Он сказал: "Прежде чем снять волосы, снимите голову". Пришла машина, Феофила завернули в простыню и увезли. На вопрос медсестры, брать ли вещи, ответили (из органов), что они ему не понадобятся»15^ Вместе с Владыкой был расстрелян его келейник, иеромонах Новоторжекого Борисоглебского монастыря Аркадий (Кобяков).

Епископ Иоанн (Троянский), священномученик, епископ Торопецкий (по версии М.Е. Губонина - Осташковский, но проживавший в Торопце), был на этой кафедре недолго - в 1935-1937 годах. Очень симпатичный и привлекательный образ создается из краткого следственного дела, длившегося чуть больше месяца. Из него видно, что владыка, который, кстати, до этого в Торопце никогда не бывал, будучи уроженцем Воронежской губернии, снискал большую любовь прихожан своими частыми проповедями, активным служением, прямым обличением маловеров и горячим подкреплением колеблющихся в вере. Епископ принимал участие в ходатайстве об открытии закрытых храмов Торопца - и это в 1937 году! С этим человеком связан окончательный крах обновленчества в Торопце и Великих Луках - за год его управления около тринадцати приходов перешли из обновленчества в православие.

Неудивительно, что такого человека безбожная власть не оставила в живых. 4 сентября 1937 года он был расстрелян. В 2000 году священномученик Иоанн (Троянский) причислен к лику святых[119].

Епископ Гавриил (Абалымов), епископ Осташковский, был, пожалуй, единственным из всех упоминаемых здесь епископов, кто умер своей смертью на покое после войны. Уроженец Казанской губернии, он был принял монашество в Казанской духовной академии, с 1911 по 1917 год в сане архимандрита был смотрителем Торопецкого духовного училища. В июне 1920 года рукоположен в епископа Осташковского. «После тридцати с лишним лет служения в епископском сане Преосвященный Гавриил ушел на покой»[120]. В действительности служение было сплошным мученичеством.

В 1923 году состоялись закрытие Ниловой пустыни и показательный процесс над братией, «за недовыдачу церковных ценностей и контрреволюционный заговор». Все монахи были арестованы и сосланы. На Соловках владыка Гавриил оказался среди участников составления послания к Советскому правительству, которое подписали 26 епископов и которое попало за границу. Во многом именно это послание вынудило ОГПУ усилить работу с церковными иерархами, завершившуюся летом 1927 года «Декларацией Сергия». В 1926 году владыка Гавриил был переведен в тверскую тюрьму и летом 1927 года вернулся в Осташков. Здесь он возглавил последний оставшийся тогда мужской монастырь в Осташковском уезде, куда перешла и уцелевшая братия Ниловой пустыни, - Зосимо-Соловецкую пустынь на острове «Божье Дело» на озере Вселук. Епископ Гавриил и братия его монастыря, среди которой состоял в том числе и преподобномученик Виталий (Кокорев) (о котором будет отдельный рассказ), относились к числу «непоминающих», войдя в состав правой, так называемой «даниловской» оппозиции к митрополиту Сергию. Даниловская оппозиция, основателем которой был священномученик епископ Феодор (Поздеевский), и центром которой был до своего закрытия Московский Данилов монастырь, представляла собой крайне правое церковное крыло, отказывавшееся идти на какие-либо уступки безбожной власти. Не очень понятно, как владыка избежал разгрома монастыря «Божье Дело» в 1929 году, возможно, ему помогли вовремя уехать, но в 1930 году он служил в Тотьме Вологодской губернии, а затем в Хвалынске Саратовской губернии. Как явствует из его следственного дела, вокруг епископа Гавриила группировались сосланные монахини, активные прихожане, якобы у верующих была устроена даже пещера, в которой проводились собрания для чтения и обучения вере. С 1931 года владыка был в заключении и вышел из тюрем и лагерей только после 1943 года. Проживал в Ташкенте, потом в Одессе, где и скончался в 1958 году.

Еще один епископ из «правой» оппозиции - «иосифлянской», епископ Шлиссельбургский Григорий (Лебедев) прославлен в лике святых. Он был арестован и расстрелян в Кашине, где проживал в 1933-1937 годах. Он не имел возможности служить в каком-либо из городских храмов, но влияние его на верующих, особенно на наиболее радикально настроенных ревнителей благочестия, было велико. Не случайно его фамилия фигурирует в делах репрессированных кашинских священнослужителей, многие из которых обращались к нему как духовному наставнику. Он был арестован и расстрелян во главе большой (около 50 человек) группы кашинского духовенства и верующих, после чего в церковном отношении второй по значению город Тверской епархии был фактически обезглавлен.

Епископ Григорий (Козырев), епископ Бежецкий, был рукоположен из городского духовенства этого города в 1929 году. До 1937 года он находился на этой должности, после чего был назначен епископом Барнаульским, но в Барнаул не доехал - в поезде он был арестован и погиб в тюрьме (расстрелян). Популярность епископа Григория в Бежецке была велика. До настоящего времени сохранились предания о нем среди верующих, его дневник, записи некоторых проповедей. Молитвенный и простой епископ управлял бежецкой кафедрой в очень тяжелое время, не имея возможности вести хоть какую-то деятельность вне пределов храма. Но в одном том, как он служил, в одном его облике и образе жизни верующие находили утешение и поддержку. Не случайно, для того чтобы расправиться с бежецкой церковью властям пришлось уничтожить всю церковнувэ верхушку города и уезда, а количество новомучеников по Бежецку особенно велико.

Титул епископа Бежецкого носил еще один замечательный деятель Русской православной церкви того времени - Владыка Аркадий (Остальский). С этим титулом он и прославлен в числе других новомучеников, чьи святые мощи остались лежать в безымянных рвах Бутовского полигона. Вместе с тем Аркадий (Остальский) никогда не был в Бежецке, так и не доехав до своего кафедрального города в 1937 году.

Епископ Палладий (Шерстенников) числится в диптихах Тверской епархии как ее управляющий в 1937-1941 годах. По титулу он был епископом Ржевским и в этом городе проживал в 1920-х годах. Арестован и скончался в тюрьме уже в годы войны.

Два епископа известны как епископы Кимрские - Никифор (Никольский) и Николай (Муравьев-Уральский). Оба они, как можно понять, закончили жизнь мученически. Никифор скончался в тюрьме в 1942 году.

Это далеко не все имена, известные сегодня. В лике святых как священномученики прославлены также занимавший Старицкую кафедру в 1917-1918 годах епископ (позже архиепископ) Иоанн (Помер) и занимавший Новоторжскую и Бежецкую кафедры в 1920-х годах епископ Захарий (Лобов).

Более всех известен и почитаем на Тверской земле человек, почитавшийся святым еще при жизни, - владыка Фаддей Тверской. Священномученик Фаддей (в миру Иван Васильевич Успенский) родился в 1872 году в семье сельского священника Нижегородской губернии. После окончания Нижегородской духовной семинарии и Московской духовной академии принял в 1897 году монашество и был рукоположен во иеромонаха. В 1902 году был назначен инспектором, а затем с возведением в сан архимандрита - ректором Олонецкой духовной семинарии. В 1908 году архимандрит Фаддей был хиротонисан во епископа Владимиро- Волынского. В начале 1922 годе епископ Фаддей был арестован и выслан за пределы Волынской губернии. Он приехал в Москву, где встретился с патриархом Тихоном, чрезвычайно ценившим и любившим молитвенного и скромного до самозабвения епископа Фаддея. После нового ареста епископ Фаддей был отправлен в ссылку.

После окончания ссылки, в декабре 1923 года, он уже в сане архиепископа был назначен на Астраханскую кафедру.

Архиепископ Фаддей приехал в Астрахань в разгар обновленчества: у православных в городе почти не осталось церквей. Во время пребывания в Астрахани владыка не выступал против обновленцев публично, он обличал их примером своей жизни. Он вёл жизнь подлинного бессеребренника, был прост и открыт в общении, в свободное время принимал посетителей, утром и вечером совершал уставные богослужения.

В октябре 1926 года был арестован местоблюститель патриаршего престола митрополит Сергий (Старогородский). В его права вступил архиепископ Ростовский Иосиф (Петровых). Иосиф назначил Фаддея одним из своих заместителей. И когда арестовали архиепископа Иосифа, то место местоблюстителя патриаршего престола оказалось свободным. В середине декабря 1926 года владыка Фаддей выехал в Москву, чтобы приступить к выполнению возложенных на него обязанностей, но в это время срок ссылки закончился у митрополита Сергия (Страгородского). Епископа Фаддея вновь арестовывают и отправляют в Кузнецк. Там он находился до марта 1928 года, а затем освобожденный из заключения был назначен митрополитом Сергием на Саратовскую кафедру. Но туда он не доехал: уже в ноябре архиепископ Фаддей становится архиепископом Тверским и Кашинским.

В этот период в Тверской епархии шли практически непрекращающиеся гонения на верующих и на храмы, достигшие апогея в 1929 - 1930 годах. Мы не имеем сейчас, к сожалению, свидетельств о той реакции, с: которой владыка относился к происходившему. Единственным косвенным свидетельством его деятельности служат назначения и перемещения священников. По сути, лишь исходя из числа новомучеников, многие из которых люди из других областей России, приехавшие в Тверь при владыке Фаддее, можно заключить о том громадном нравственном авторитете, который он имел в годы своего управления епархией. Такие люди, как Илья Громогласов, в прошлом профессор Московской духовней академии, Арсений Троицкий, Вениамин Голосов, показывают, что епархия и ее архиерей привлекали к себе. Реальные возможности для административного управления после 1934- 1935 годов у владыки Фаддея были невелики. Действующими оставались в городе не более двух-трех церквей: Неопалимой Купины, Успенская в Волынях, Вознесенский собор - до 1935 года.

В ноябре 1936 года мигрополит Сергий назначил на Тверскую кафедру епископа Николая. У Дамаскина (Орловского) говорится о назначении архиепископом Тверским Никифора (Никольского), но это не подтверждается сохранившимися бумагами канцелярии благочинного Вениамина (Голосова). Во всяком случае, Никифор до лета 1937 года оставался епископом Кимрским. С этого времени начинается фактическое крушение епархиального управления под катком невиданного масштаба репрессий. Уже в начале 1937 года епархиальные распоряжения пишутся на крошечных тетрадных листочках, связь центра епархии и городов, и без того очень слабая, разрывается. Вряд ли митрополит Сергий мог спасти Фаддея, отправив его на покой, тем более, что 1936 год как затишье перед бурей принес перемены, показавшиеся многим благими предзнаменованиями - было введено празднование Нового года с елкой (почти Рождество - этого все советские годы категорически не было), явно проявились признаки стремления Сталина к воссозданию империи. В гонениях шансов уцелеть было одинаково немного и у скромного сельского батюшки, и у заштатного епископа.

Как и в большинстве случаев процесс над владыкой Фаддеем был «групповой», чтобы можно было уничтожить как можно больше духовенства. Вместе с ним и по этому же делу были расстреляны выдающиеся священники Алексей и Илья Бенеманские, Николай Маслов, Илья Громогласов, арестован и погиб в тюрьме священник последней остававшейся в городе церкви Успенской Единоверческой Иоанн Морошкин. Вместе с ним 31 декабря 1937 года был расстрелян и владыка Фаддей.

Таким образом, Тверская епархия после 1937-1938 годов практически перестала существовать. Как церковная единица епархия еще существоЕ:ала и в ней даже имелся архиепископ (Палладий (Шерстенников)), но де факго имелись лишь несколько приходов, случайно, или по недосмотру, или по милости местного начальства, или по причине связей с ОГПУ-НКВД местных священников, пропущенных карательными органами. Оставались дольше других обновленческие или называвшие себя такими приходы. Оставались храмы без службы, с еще совершенно целыми интерьерами, неразоренные или с любовью возобновленные после грабежей 1920-х годов. Но все они были приговорены - власти знали, что даже по старым законам можно было упразднить приход, в котором долго - пять, десять, пятнадцать лет - не совершалось богослужение. Тем более это позволяли делать советские законы, ограничивавшие такой срок давности до шести месяцев. Так или иначе власть готова была немного и подождать. Запуганное массовым террором, церковное население не решалось хлопотать об открытии храмов, а где находились такие бесстрашные люди, очень часто участь их была незавидной. Русская церковь была фактически парализована.

 

Вопросы для самопроверки

  1. Дайте характеристику общей истории управления Русской православной церковью в 1920-1930-х годах.
  2. Какую роль сыграло советское государство в истории церковных расколов 1920-х годах? Назовите самые крупные из сформировавшихся в те годы церковных группировок.
  3. Назовите города, в которых были учреждены епископские кафедры. Кто их занимал в 1920-х годах?
  4. Почему гонение 1937-1938 годов было обращено главным образом на православный епископат? Какая часть его более, а какая менее подверглась репрессиям?
  5. Расскажите о святых священномучениках Петре (Звереве), Григории (Лебедеве), Иоанне (Троянском), Фаддее (Успенском). Найдите и прочтите их жития. Что послужило основанием именно для их канонизации?

Список литературы 

  1. Цыпин Владислав, протоиерей. История Русской православной церкви. Синодальный и новейший периоды. 1700-2003. М., 2006. С. 329 - 446.
  2. Дамаскин (Орловский) (игумен). Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Тверь, 1994, 1999,2004.    Т. 2,3, 6ю
  3. Дамаскин (Орловский) (игумен). Гонения на РПЦ в XX веке // Православная энциклопедия: Русская православная церковь. М., 2000. С. 134-179.

 

 

Заключение

 

В представленных очерка?; дана, разумеется, далеко не вся информация о Тверской епархии в первые десятилетия XX века. Некоторые из тем, пересекающиеся с затронутыми выше, будут вынесены во вторую часть учебного пособия. К таковым следует отнести конец обновленческого движения в 1930-х годах, процесс разрушения памятников церковной культуры в эти годы. В изучении и выявлении нуждаются тверские приходы, относившиеся к разным церковным группам того времени - «сергианам», «иосифлянам», «Кирилловнам» и др. Процесс выявления истинных масштабов церковных расхождений по признаку отношения к «декларации Сергия 1927 года» только начинается и по провинциальному материалу практически не изучен. Аналогично почти не рассматривались материалы по влиянию виднейших русских церковных деятелей того времени - Сергия (Митрофана) Сребрянского, Сергия Мечёва и др. на церковную жизнь Тверской епархии.

Особо будет рассмотрен процесс массового закрытия сельских приходов в 1938-1940 годах. Происходившие в народном сознании процессы, вера старшего поколения, существование приходов в условиях гонений 1930-годов, разрушение памятников церковной истории и культуры - все эти темы достаточно обширны и будут специально рассмотрены во второй части. Тверская епархия до 1944 года (года открытия церкви Белая Троица) и Калининская епархия 1944 - 1990 годов - это очень разные даже по составу клира и прихожан структуры. Поколение мучеников и исповедников имело крайне малое влияние на церковные дела послевоенного церковного института., чему, естественно, содействовал усложнившийся и приобретший опытность в религиозных вопросах государственный надзорный аппарат. Далеко не все из епископов и священников, пришедшие в церковь после войны, вообще понимали, каков тот кровавый фундамент, на котором стоит Русская православная церковь последних десятилетий. Но этот фундамент — «семя Церкви», по мнению Тертуллиана, - не мог остаться просто погребенным, не мог не прорасти новыми ростками истинных служителей Христовы х. Значение периода 1900-1937 годов для истории Тверской земли и Тверской церкви колоссально. И дело не только в том, что число святых, просиявших в этот период, в сотни раз превосходит число всех святых и подвижников предшествовавших восьми веков. Он показал исключительную силу церкви как единственного в человеческой истории надмирного института, установленного Самим Господом Иисусом Христом, - института, который сильнее не только рухнувшей в одночасье священной Российской империи - «Третьего Рима», но и казавшегося незыблемым «пролетарского государства». В бескомпромиссной борьбе с яростью богоборческого государства, человеческими немощами и слабостями, в условиях безысходной административной задавленности церковь выжила, по слову ее Основателя: «Созижду Церковь Мою, и врата адовы не одолеют ее».

ИВАНОВ Павел Сергеевич
ИСТОРИЯ ТВЕРСКОЙ ЕПАРХИИ В XX СТОЛЕТИИ
Часть I (1900- 1939 гг.)

 

Учебное пособие

Технический редактор А.В. Жильцов Подписано в печать 30.06.2009. Формат 60 х 84 '/)6. Уел. печ. л. 7,0. Тираж 50 экз. Заказ № 244. Тверской государственный университет Редакционно-издательское управление Адрес: Россия, 170100, г. Тверь, ул. Желябова, 33. Тел. РИУ: (4822) 35-60-63.

 

33 Тверские епархиальные ведомости. 1904. №18. Часть Официальная. С. 569—570.
Гам же. С. 715.
" Гам же. 1915. №18. Часть Неофициальная. С.293—296.
48 Там же. С. 66—67.
' Там же. С. 129.
53 Там же. С. 198.
58 Там же. С. 330.
7) Заозерский Н.А. Что есть православный приход и чем он должен быть// Богословский вестник, издаваемый Московской духовной академией. Троице-Сергиева лавра, 1911. №З.С. 561.
93 Там же. С. 57.
98 Серафим (Чичагов), архиеп. О возрождении приходской жизни. С. 36.
99 Ильигорский Иоанн, свящ. В защиту обществ трезвости// Тверские епархиальные ведомости. 1905. Часть Неофициальная. С. 178-179.
100 Серафим (Чичагов), архиеп. О возрождении приходской жизни. С. 35.
11,1 Первухин Григорий, прот. Поездка Высокопреосвященнейшого Архиепископа Саввы в епархию для освящения храма// Тверские епархиальные ведомости. 1882. Часть Неофициальная. С. 505.
105 Митрополит Вениамин (Федченков). Указ. соч. С. 225 - 226.
106 Цит. по: Ступкин Е.И. Посолье// Верхневолжье Православное. 2005. №3. С. 11.
113 Г4ТО. Ф.Р-313. On.LJW-Л. 143.
114 Владислав Цыпин, прот. Русская Православная Церковь в новейший период. 1917- 1999 гг.//Православная энциклопедия: Русская православная церковь. М., 2000. С.145.
1 lfi Там же. №11. Л.5.
117 Там же. №11. Л.7.
123 Там же. С.З.
131 Иванов П.С. Цветы российского луга духовного//Тверские ведомости. 2005. №1. С. 3; Он же. Дело №21586-с//Тверские ведомости. 2007. № 1. С.4.
133 Там же. JI.5. Увы. дело «выпотрошено», ничего из личных вещей и фотографий не сохранилось.
135 Там же. Л. 14. Сохранена орфография и пунктуация подлинника.
136 Там же. J1.18. об.
141 Там же. Л. 2.
155 Материалы по истории Новоторжекого Борисоглебского монастыря//Краеведческий альманах. 2004. №4. С. 46-47.
 

[1] Отметим, например, статью «Гонения на Русскую Православную Церковь в советский период» (Православная Энциклопедия. М. 2000. С. 179-190).
б
[2] Полищук И.С. Духовенство и крестьянство в общественной жизни России: конец XIX - 30-е гг. XX в. Тверь, 2004. С 46.
[3] Общий очерк работ Государственной Думы по сметам Св. Синода за пятилетие 1908 - 1912 гг. с приложением печатного доклада бюджетной комиссии за 1912 г. //Тверские Епархиальные Ведомости. 1912 г. Отд. оттиск. С. 89.
[4] Журавский А. В. Приход в Русской Православной Церкви в XX в. //Православная энциклопедия:    Русская Православная Церковь. М.: Церковно-научный        центр
«Православная энциклопедия», 2000. С. 282.
[5] Тверские епархиальные ведомости, 1917. Часть неофициальная. №3-5.
[6]Тверские епархиальные ведомости. 1907, часть неофициальная. №1 (Освящение престола в обновленном храме Иоанна Предтечи в Воскресенском монастыре Торжка).
[7] Там же, 1907. Часть неофициальная. №2 (Освящение престолов в храме Параскево- Пятницкой общины).
[8] Тверские епархиальные ведомости. 1904. №4. Часть Неофициальная. С. 105.
[9] Там же. С. 114.
[10] Гам же. С. 115.
1' Гаерские епархиальные ведомости. 1904. №6. Часть Официальная. С. 12.
Там же. С. 15.
[13] Добровольский ИИ. Тверской епархиальный статистический сборник. Тверь. 1901. С. 19.
[14] Там же. С. 608.
[15] Там же. С. 603.
[16] Там же. С. 609.
[17] Там же. С. 609.
[18] Там же. С. 620.
[19] Там же. С. 621.
[20] Там же. С. 626.
[21] Там же. С. 627.
[22] Тверские епархиальные ведомости. 1904. Часть Официальная, сплошная пагинация, приложение к №5-6. С. 1-48; 1905: №8. С. 205-209; №9.С. 250-253; №12. С. 335-338;
Тверские епархиальные ведомости. 1904. №6. Часть Официальная. С. 20.
" Там же. №4. Часть Неофициальная. С. 108.
'' Там же. №6. Часть Официальная. С. 2—3.
[26] Один из многих II Тверские епархиальные ведомости. 1904. №9. Часть Неофициальная.
С. 275-278.
" Тверские епархиальные ведомости. 1904. №21. Часть Официальная. С. 661.
Гаерские епархиальные ведомости. 1914. №41. Часть Неофициальная. С. 755—761.
Гаерские епархиальные ведомости. 1914. №32. Часть Официальная. С. 548.
[30] Тверские епархиальные ведомости. 1914. №43. Часть Официальная. С. 711.
1,1                 Митрополит Вениамин (Федченков). Россия между верой и безверием. М., 2003. С.
217-218.
[33] Георгий Шавельский, протопресвитер. Русская церковь перед революцией. М., 2005. С. 440.
[34] Митрополит Вениамин (Федченков). Указ. соч. С. 413.
[35] Митрофан Сребрянский. Дневник полкового священника, служащего на Дальнем Востоке. М. 1996. С. 233-234.
[36] Там же. С. 199.
[37] Там же. С. 193.
" Там же. С. 134-134.
[39] Там же. С. 315.
[40] Там же. С. 255.
Там же. С. 230.
1,1 Там же. С. 142.
” Там же. С. 118-119.
[44] Экономакис Э. Миграция рабочей силы и формирование промышленного пролетариата Санкт-Петербурга в 1865-1914 гг. (к проблеме крестьянского отхода)// Северо-Запад в аграрной истории России. Калининград, 1995. С. 13; Забоенкова А.С. Особенности крестьянских мшраций на Северо-Западе в период столыпинских реформ// Северо-Запад в аграрной истории России. Калининград, 1984. С. 83.
"" 1’егистрационное дело Успенской (Волынской) церкви в городе КалининеП ГАТО ф. Р- .’723. Оп. 3. №19. Л. 208 об.
[46] Никитина С. Е. «Стихи духовные» Г. Федотова и русские духовные стихи// Федотов Г.
П. Стихи духовные (русская народная вера по духовным стихам). М., 1991. С. 141.
[47] ГАТО. Ф. 103. On. 1. № 365. Л. 5.
[48] Там же. Л. 4.
[49] Там же. Л. 9.
[50] Там же. Л. 7.
ы' Стефанович П.С. Приход и приходское духовенство в Русской Церкви в XVIII - XIX вв.// Православная энциклопедия: Русская Православная Церковь. М., 2000. С. 268.
Ь1Знаменский П. Приходское духовенство в России со времени реформ Петра I. Казань: Изд-во Казанской Духовной Академии. 1873. С. 45. шСм: Пешков А.А. Погосты в значении правительственных округов и сельских приходов в Северной России //Русский вестник, 1898. № 12. С. 24.
тПапков А.А. Начало возрождения церковно-приходской жизни в России. М.: Тип. Чичерина, 1900. С. 4 -6.
10Пешков А.А. Необходимость обновления православного церковно-обществениого строя. СПб.: Тип. Комарова, 1902. С. 21.
1'Ветлин Константин, свящ. По поводу больного вопроса (об обеспечении сельского
духовенства)//Тверские епархиальные ведомости. 1907. Часть Неофициальная. С. 226.
[57] Замечательно, что в анкете стоял вопрос об организации богаделен за счет приходов, количества и причин нищенства в приходе и т. д. Священники справедливо указали, что богадельни и попечительства открывать в сплошь неграмотной и живущей традиционным укладом русской деревне бессмысленно, но отметили, что нет в деревне и нищенства, хотя есть крайняя бедность. См: Описание церковных земель Тверского уезда. 1866 гг. ГАТО. Ф. 804. On. 1. №2675.
[58] Серафим (Чичагов), архиеп. Речь на собрании благочинных Тверской епархии 9 декабря 1914//Тверские епархиальные ведомости. 1915. Часть Официальная. С. 19.
[59] ПапковА. А. Необходимость обновления православного церковно-общественного строя. СПб.: Тип. Комарова, 1902. С. 24.
74 Ценное А., свящ. О церковных сборах и церковных старостах// Тверские епархиальные ведомости. 1907. Часть Неофициальная. С.302-306; Кузнецов Дмитрий, свящ. Речь на пастырском собрании духовенства I благочиннического округа Корчевского уезда с участием церковных старост 29 V. 1907// Тверские епархиальные ведомости, 1907. Часть Неофициальная. С. 374-382.
[61] Кузнецов Дмитрий, свяи(. Речь на пастырском собрании духовенства.. .С. 381.
[62] Из записки думского духовенства обер-прокурору Сгсно0//Тверские епархиальные ведомости. 1915. Часть Неофициальная. С. 668-670.
[63] Емелях Л.И. Антиклерикальное движение крестьян в период первой русской революции. М.;Л.: Наука, 1965. 201 с.
[64] Ильигорский Иоанн, свящ. К вопросу о возрождении приходской жизни// Тверские епархиальные ведомости. 1906. Часть Неофициальная. С. 267-276; Что такое православный приход и как нужно жить приходу// Архангельские епархиальные ведомости. 1910. Часть Неофициальная. С. 606-611.
111 Березин Михаил, свящ. Церковно-приходские советы Тверской епархии по рапортам о. благочинных// Тверские епархиальные ведомости. 1907. Часть Неофициальная. С. 279-281.
[66] Заозерский Н.А. Что есть православный приход и чем он должен быть// Богословский вестник, издаваемый Московской духовной академией. Троице-Сергиева Лавра. 1911. № 3. С. 541.
м Мещанский Николай, свящ. О возрождении приходской жизни// Тверские епархиальные ведомости. 1917. Часть Неофициальная. С. 45.
Дмитровский Михаил, свящ. Первые шаги общенародного церковного пения// Тверские епархиальные ведомости. 1915. Часть Неофициальная. С. 799 - 801; Ильигорский Иоанн, свящ. Об организации общецерковного пения // Тверские епархиальные ведомости. 1915. Часть Неофициальная. С. 297-299.
[69] Громыко М. М. Круг чтения русских крестьян в конце XIX века// В начале было Слово: Сб. статей. Л., 1990. С. 190; она же. Мир русской деревни. М., 1991. С. 300.
’ Анотна Л. А., Шмелева М. Н. Культура и быт колхозников Калининской области. М., 1964. С. 249.
Нечаев Николай, свящ. Об изучении грамотности населения на примере брачных обысков Койского прихода Кашинского уезда// Тверские епархиальные ведомости. 1915. Часть Неофициальная. С. 696 - 725.
[72] Ильигорский Иоанн, свящ. К вопросу об организации сельских библиотек// Тверские епархиальные ведомости. 1915. Часть Неофициальная. С. 329.
8; Общий очерк работ Государственной думы по сметам Св. Синода за пятилетле 1908-1912 гг. с приложением печатного доклада бюджетной комиссии за 1912 г.II Тверские епархиальные ведомости. 1912. Отд. оттиск. С. 89; Статистика Синода по церковно­приходским школам// Тверские епархиальные ведомости. 1914. Часть Официальная. С. 592.
[74] Записка об освобождении крестьян от крепостной зависимости, составленная по повелению Императора Александра Павловича// Русский архив. 1865. С. 1365.
[75] В. Г. У графа Jl. Н. Толстого// Неделя. 1888. Стб. 1126.
95 Краткий исторический очерк развития церковных школ Архангельской епархии (1884- 1909)// Архангельские епархиальные ведомости. 1910. Часть Неофициальная. С. 11.
[77] О внебогослужебных собеседованиях/1 Архангельские епархиальные ведомости. 1911.
Часть Неофициальная. С. 93.
[78] Протоколы бывшего 6-14. VII. 1900 г. Епархиального съезда духовенстваII Тверские епархиальные ведомости. 1900. Часть Официальная. С.457.
[79]Серафим (Чичагов), архиеп. О возрождении приходской жизни// Бесплатное приложение к журналу «Приходской листок». 1916. С. 34—36.
[80] К вопросу о борьбе духовенства с народным пьянством/Ч Архангельские епархиальные ведомости. 1910. Часть Неофициальная. С. 230-231.
[81] Епархиальная хроника.!! Тверские епархиальные ведомости. 1914. Часть Официальная. С. 544-545
[82] Божанов Василий, свящ. Условия жизни и деятельности приходского священника// Тверские епархиальные ведомости. 1906. Часть Неофициальная. С. 208.
[83] Павлова ОМ. Тверская драма 1917—1918 гг. // Журнал Московской патриархии. 2006. №9. С. 79 -88.
[84] Там же. Л. 108.
[85] Там же. Ф.Р-286. Оп.1. №163. Л. 3.
11 ] Там же.Ф.Р-275. On. 1. №36. Л. 1.
[87] Там же. Ф.Р-275. Оп.1.№36. Л. 4.
[88] Там же. №12. Л. 1.
Там же. №12. Л.12—13.
[90] Там же. №1. J1.144.
[91] Там же. №13. Л. 17.
[92] Сталин И.В. Головокружение от успехов; к вопросам колхозного движения. М.;Л., 1930.С.7.
[93] ГА ТО. Ф.Р-313. On. 1. №1. Л. 145.
[94] Там же. Л.145.
[95] Там же. №13. Л. 1.
1 ' Гам же. Ф. Р-640. Оп. 1. Ха 1624.
[97] Там же. №1418. JI. 12.
[98] Там же. Л. 34.
т Там же. Л. 71.
[100] Архив УФСБ РФ по Тверской области. № 2487-с. Л.2—3.
[101] 1 ам же. Л. 12. Сохранена орфография и пунктуация подлинника.
[102] Сообщено Екатериной Леонидовной Дружининой.
[103] См: ГАТО. Ф. 476. On. 1. №1905, 1907,1913.
13 ’ Архив УФСБ по Тверской области. Ф. 7849. №22824-с. Л. 10.
[105] Там же. Л. 1.
[106] Там же. Л. 8.
[107] Там же. Л. 10 об.
[108] Там же. Л. 11 об. 14.
[109] Там же. Л. 18.
[110] Там же. Л. 14 об.-15.
[111] Там же. Л. 15.
т Там же. П. 18.
[113] Там же. Л. 23 — 24.
[114] Ты же. Л. 34-35.
[115] Там же. Л. 27-27 об.
[116] Шкаровский М.В. Судьбы иосифлянских пастырей. СПб., 2006. С. 576.
Цит. по'. Полищук И.С. Духовенство и крестьянство... С. 115
I5J Дамаскин (Орловский), иеромонах. Житие священномученика Петра (Зверева). Тверь, 2001.
[119] Дамаскин (Орловский), иеромонах. Мученики, исповедники и подвижники благочестия... Т. 3. С. 165.
[120] Епархии и архиереи Русской православной церкви в 1943-2002 годах. М., 2002. С. 369.

 


Навигация

Система Orphus