По благословению Высокопреосвященнейшего
митрополита Тверского и Кашинского Саввы

Отпевание Ирины Максимовой

Скончалась Ирина Максимова, инвалид, потомственная прихожанка Троицкого собора ("Собор "Белая Троица") с более, чем двадцатилетним стажем, посещавшая несмотря на тяжелую болезнь почти каждую воскресную литургию. Несмотря на тяжелые недуги и скорби, она утешала многих людей, оказавшихся в трудной ситуации. Отпевание совершили в Троицком соборе протоиереи Александр Душенков, Вячеслав Дроговоз, иерей Евгений Башкеев.

Об Ирине Максимовой и ее маме.

У меня такое чувство, что тогда, в двадцать лет, годы остановились. Время течет и как-бы стоит, и ничего не происходит.

I

В детстве никакой болезни не было. Мама меня сначала в ясли отдала, потом в садик. Там я очень активная была, танцевала много. В садике летом на дачу ездили – бегала много.

Потом в школу пошла, спортом занималась. Любимые виды – коньки и лыжи. Мы с папой бегали на лыжах от «Конечной» трамвая до дачи - от Константиновки до карьеров. Там с горок катались.

А в классе седьмом я заболела гриппом. И грипп такой был, что температура долго держалась: тридцать семь и один, тридцать семь и два... Мама тревогу забила, а врачи: ничего страшного, идите в школу и не меряйте больше температуру.

Я пошла в школу, а потом стала замечать, что мне на уроках физкультуры как-то тяжело. Вроде ничего не болит, а кросс бежать, в высоту прыгать – не могу.

Пошли в больницу. Положили меня в областную детскую, а врачи ничего не поймут, смотрят на меня, как на кролика, и объяснить ничего не могут.

Предложили взять пункцию из спинного мозга, но мама отказалась: не хочу дочку инвалидом сделать. И под расписку забрала меня из больницы. Как раз под Новый год. Я очень довольная была, что на праздник из больницы вышла. Но стало трудно подниматься по ступенькам лестницы.

Потом мама договорилась, чтобы меня положили в областную больницу. И там мой врач Ольга Николаевна Гутина первая сказала, что это прогрессирующая мышечная дистрофия. И Соколов Александр Александрович, он мышцами занимался, посмотрел и подтвердил. Сказал, что причина – какая-то инфекция, токсины так стали действовать на мышцы.

Вспоминает мама

Я стала замечать, что с дочкой что-то не то и заволновалась. Но врачи успокаивали. Потом Иру положили в областную больницу, взрослую, и там мы узнали диагноз. Ольга Николаевна очень к нам хорошо отнеслась и помогла получить направление в Москву. Иру положили в Москву, и я каждый день стала ездить к ней. Пять часов в электричке каждый день – чтобы немного погулять с ней.

II

Как я теперь понимаю, что врачи пробовали на мне все, что знали. Мне по десять уколов в день делали, и под кожу, и в мышцы, и внутривенно. Я из «процедурной» не выходила.

И все спрашивали:

- Лучше, лучше?

А какое там лучше! Я от «процедурной» после уколов до палаты дойти не могла. Они вводили все новые и новые препараты. Мама доставала их с большим трудом – мне кололи, а лучше не было. Наверное, это не эксперимент был, просто одни лекарства не действовали – врачи пробовали другие. А я врачам очень верила.

Лечиться в Евпаторию мы ездили сами, без путевки. Жили на квартире. Врач сразу сказала:

- Что вы мне хрусталь привезли, надо было что-нибудь получше.

Тогда говорилось, что все медицина бесплатна, но мы к врачам без подарка не ходили.

Потом путевку в Пятигорск дали на два месяца, но и грязи не помогли.

III

Вместе лежал мальчик из Армении, от его семьи я узнала, что в Томске есть профессор, который занимается этой болезнью. Он считает: она идет от вилочковой железы, и если ее удалить, то болезнь остановится на этой стадии и прогрессировать не будет. А потом можно потихоньку восстанавливать здоровье. И вот мы загорелись, что пока я хожу, надо ехать в Сибирь.

Я как-то списалась с девочками томскими, и они ответили, что да, после удаления им стало лучше, и даже очень хорошо. И профессор мне несколько раз писал, но к нему была очень большая очередь.

Но папа полетел в Томск: чего, говорит, писать, надо лететь. Конечно, с подарками. Добрался до профессора, тот выслушал и сказал, что из-за большой очереди принять не может, но даст рекомендацию в Киевский институт хирургии, где такие операции делают, и меня по этой рекомендации примут. И папа полетел в Киев. Там он договорился.

Мы поехали в Киев. Помню, я такая была счастливая. Представьте, молодая девушка, хочется иметь семью, детей, а здесь болезнь. И вот, появилась возможность излечиться.

Приехали туда, я еще была на ногах. Операция через неделю, двадцать пятого декабря 1979 года. Мне бы не спешить... Я очень торопилась выздороветь.

Сделали операцию, разрезали грудину. Я через двое суток в реанимации очнулась – мама уже рядом, прилетела. Профессор пришел – спрашиваю: мне уже вставать можно, мне уже ходить можно? Он: подожди, еще набегаешься.

Приехала как раз какая-то комиссия из Москвы. Ее ко мне привели, и врачи радостно комиссии твердили: вот она приехала, совсем плохо было, а теперь ей хорошо.

Но, видимо, предпраздничная новогодняя суета сказалась. Трубку, которую вставляли, не продезинфицировали. На десятый день воспалилась грудина. Меня опять на операционный стол, и все под горлом выскоблили. Делали без заморозки, говорили, что иначе нельзя. Грудь как огнем жгли, и я от боли только кричала. А мама в коридоре слушала.

И вернулись мы домой не к Новому году, а к восьмому марта.

Вспоминает мама

Я просила: только что б осталась жива, и радовалась, что она выжила после больницы.

IV

А профессор из Томска написал, что надо чистить лимфосистему. И мы поехали в Томск. Там мне резали горло. Потом разрезали ноги, и все говорили: этого мало, надо еще резать.

Инвалидом я не считалась. Несмотря на больницы и операции, училась. Техникум закончила с красным дипломом, работала бухгалтером в райпо.

После больниц на работу возвращалась, на операции оформляли больничный лист. Потом на работе стали раздражаться, что много «больничных».

Мне не хотелось, но пришлось оформлять инвалидность. Дали первую группу, сначала на год, а потом пожизненно. Я еще удивлялась, зачем мне группу дали и еще деньги платят, я же нормальная. По дому хожу.

Ходить-то ходила, но если падала, то встать не могла. Звонила маме на работу: я упала. Мама отпрашивалась и ехала на трамвае из своего проектного института с «Речного вокзала» сюда, на «Больничный городок», меня с пола поднимать.

У меня наступил период отвращения ко всей медицине. Мне опять говорили, надо продолжать операции, но я врачам уже не верила.

Когда здесь была, говорили, что болезнь очень редкая. А в Москве таких, как я, полно - со всего Советского Союза. Но у каждого болезнь протекала по-своему. На коляске был только один человек, а остальные сами передвигались, но у кого походка была странная, кто на ступеньку подняться не мог. Мы еще не знали, как эта болезнь протекает, и врачи не знали. Да и сейчас не знают.

Вспоминает мама

Я инженером работала, а какой разговор с заказчиками, когда я знаю, что у меня дома дочка больная на полу лежит. Пришлось уйти с работы, а уже потом оформила пенсию.

V

В советское время многие помогали? Пожалуй, нет, только папа и мама. Они тогда еще в силе были. На работу я с подружкой добиралась, а кормить мама приходила и забирала назад. Там на работе, в райпо, были три ступеньки без перил. Преодолевать их было для меня всякий раз мучение. Или в трамвай забраться.

Живем мы на второй этаже. Коляску инвалидную, 50-60 килограммов, мама сама наверх по ступенькам затаскивала.

Когда перестройка началась, я в одной фирме телефонным диспетчером работала. Попросила ребят из фирмы сделать рельсы: я вам отработаю. Они проложили их по ступенькам на второй этаж. Для нас очень большое облегчение.

Телефонным диспетчером я работала во многих фирмах. Но очень часто обманывали, хотя знали, что я инвалид. А деньги-то в основном на лекарства уходят. Но я не жалею, что напрасно трудилась. Главное, что делала добросовестно.

А семью, детей очень хотелось, но пришлось мириться.

Вспоминает мама

Когда на нашей трамвайной остановке асфальт клали, я приходила и рабочим деньги платила, чтобы они повыше положили, и Ирочка могла бы в трамвай забраться.

А чтобы в подъезде в темноте никто о рельсы не споткнулся, я постоянно лампочку ввертывала, смотрела, чтобы не перегорела.

VI

Я раньше не молилась. В детстве иконы у бабушек видела, у них много было, и я думала, зачем столько? Страшно перед ними было. Я к подружке мимо «Белой Троицы» часто ходила, и тоже со страхом, а что там за дверьми? Мама и в советское время о Боге помнила, и записочки за меня перед операцией подавала, и молебны заказывала в «Белой Троице». Она говорила, что надо исповедоваться и причащаться. Иногда дома тайком появлялся священник из «Белой Троицы» (а время было такое, что за причащение вне храма могли наказать), сам читал мне молитвы и причащал.

Потом, когда перестройка началась, ко мне священники домой начали открыто приходить. Тут я уже сознательно стала исповедоваться.

Потом появился «Завет» - наш тверской городской союз православных инвалидов во имя Всемилостивого Спаса. Очень многое изменилось в жизни. Ездили вместе в Дивеево, Нило-Столобенскую пустынь, на святой ключ в Оковцы, Кашин, Бежецк, Москву, Сергиев Посад, на дачу. С колясками нелегко путешествовать, но на душе радость. Стала каждое воскресенье посещать церковь.

Смысл жизни появился. Почему люди болеют, поняла. Главное – надежда на Божию помощь, и Он помогает, явно видим. И теперь с нетерпением воскресенье ждем, чтобы готовиться к причащению. Дал нам Господь таких помощников, что теперь почти каждый праздник в храме бываю.

Вера в чудесное исцеление осталась, а с другой стороны видишь: рядом помощь Божья – можно преодолевать и болезнь. Очень радостно в храм собираться. Молимся, чтобы Господь помог, и силы появляются. Господь очень сильно укрепляет. Когда долго в храме не бываешь, плохо на душе.

Вспоминает мама

Скорби начались в детстве. Детство – война. «Двадцать второго июня ровно в четыре часа Киев бомбили, нам объявили, что началась война...»

Помню, сказали: надо эвакуироваться. Нас трое детей, папа на фронте. Мама собрала, одела, пойдемте, Пошли по дороге в сторону Селихова, лавина людская шла по дороге, и нас обстреливали. Прятались по канавам.

Одна женщина пустила в сарай, жили на полу. Есть было нечего, ходили по домам просили милостыню, собаки нас драли, придешь домой - все пальто искусано.

После освобождения Калинина вернулись домой. Ели мороженую капусту и картошку.

Наша семья была церковная, мой дедушка был старостой в храме Иоанна Предтечи, крестная пела в церковном хоре в «Белой Троице», Николо-Малице. Я с ней туда ходила.

Мыслей, когда Ира начала болеть, за что мне это, не было. Значит, Господу так угодно.

Муж храм не любил, а в старости, после инсульта, пришел к вере. Год лежал с инсультом. Исповедовался, причащался.

Когда лежал неподвижный после инсульта, каждый день на дачу рвался идти (очень большой труженик был). Встать не может и падает с кровати, а у меня сил поднять его обратно нет. Только с молитвой: «Помоги, Господи!», голову и плечи сначала затащу, а потом ноги подниму.

И сейчас скорби. Совсем ослабела: Ирочку сил не хватает поднять.

Довольна ли я жизнью? Да. Как Господь дал. Обиды нет.

Без Бога я бы пропала.

Протоиерей Александр Душенков
«Верхневолжье Православное», октябрь 2018

Навигация

Система Orphus