Сон, у которого есть пробуждение
Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!
Сегодня, дорогие братья и сёстры, Церковь празднует Успение Пресвятой Богородицы, последний двунадесятый праздник церковного года, и в этом празднике есть то, что при первом взгляде кажется странным. В основе его лежит не рождение и не чудо, а смерть, кончина Матери Божией. Но мы при этом не скорбим, а величаем Её всеславное Успение. Давайте попробуем понять, откуда у Церкви эта странная радость.
Сразу оговорюсь, чтобы не вышло недоразумения. Это вовсе не значит, что христианам всё равно, и это не позитивная философия о том, что смерти будто бы нет. Смерть есть, она страшна и противоестественна, она вошла в мир не по замыслу Божию, и Сам Христос плакал у гроба Лазаря, хотя знал, что через минуту воззовёт его. Праздник не отменяет наших слёз.
Прежде скажем о том, как мало мы вообще знаем о Матери Божией. В Евангелии Она появляется всего несколько раз и почти всё время молчит. Мы слышим Её на Благовещение, когда Она отвечает: «се, Раба Господня»; читаем, что Она слагала всё в сердце Своём; видим Её в Кане Галилейской, где Она просто говорит слугам: «что скажет Он вам, то сделайте»; и видим Её на Голгофе, где Она стоит. Ни одной жалобы и ни одного объяснения, и это молчание Матери — тоже проповедь.
А в самый страшный час Своей земной жизни Христос, распятый на кресте, увидел Мать и рядом с Ней ученика и сказал: «Жено, се, сын Твой», а ученику: «се, Матерь твоя». И с того часа Иоанн взял Её к себе. Последнее человеческое дело, которое Господь успел сделать, было о Матери, потому что Он умирал и устраивал Её жизнь. Это, может быть, самый прямой и самый неудобный урок сегодняшнего дня, и хорошо бы вспомнить о нём прежде, чем мы в очередной раз отложим на потом звонок родителям.
Теперь о самом слове. Успение — это засыпание, сон, и слово это не смягчение, не попытка назвать страшное помягче. Христиане с первых веков говорили о смерти именно так, и само слово «кладбище» по-гречески звучит как усыпальница, то есть место сна. А причина вот в чём: после Воскресения Христова смерть переменила своё свойство, она перестала быть концом и стала переходом. У сна ведь есть пробуждение. Вот на чём стоит этот праздник.
При этом Богородица умерла настоящей человеческой смертью, Её не миновала общая наша участь, и Она не была избавлена от того, что предстоит каждому из нас. И в этом, если вдуматься, главное утешение праздника: Матерь Божия прошла тем же путём, которым идём мы, и путь этот оказался не в никуда. Церковь хранит память о том, как апостолы чудесным образом были собраны со всех концов земли к одру Матери Божией, как Сам Господь принял Её душу и как апостол Фома опоздал, а когда ради него открыли гроб, он оказался пуст. И гробница Богородицы в Гефсимании стоит доныне, и она пуста.
Тропарь праздника говорит об этом в двух строках: «в рождестве девство сохранила еси, во успении мира не оставила еси, Богородице». Задержимся на второй половине. Не оставила мира: Она не ушла от нас, не удалилась, не стала недосягаемой, и смерть не разорвала связи. А кондак прибавляет ещё сильнее: «гроб и умерщвление не удержаста». И раз Она мира не оставила, то и обращаться к Ней можно так же просто, как обращаются к матери, которая всё понимает и не осудит.
Лучше же всяких слов об этом говорит икона праздника. Богородица лежит на одре, вокруг стоят апостолы, а над одром Христос, и на руках Он держит спелёнутого младенца, и это душа Его Матери. Когда-то Она держала Его на руках спелёнутым, а теперь Он держит Её. Мать стала младенцем на руках у Сына, и больше о христианском отношении к смерти сказать, наверное, невозможно.
И само богослужение наше говорит о том же. Чин погребения Плащаницы Богородицы построен по образцу службы Великой субботы, с теми же погребальными песнопениями и крестным ходом вокруг храма, и Церковь как бы повторяет над Матерью то, что пела над Сыном. Кто хоть раз стоял на этой службе, понимает главное без объяснений, потому что это погребение, которое поётся как Пасха.
Что же всё это меняет в нашей жизни? Прежде всего то, как мы говорим о смерти, а говорить о ней мы разучились. Мы прячем её от детей, обходим само слово и заменяем его словами «его больше нет». Но «его больше нет» это неправда, и дети это чувствуют. Христианин может сказать иначе: он уснул, он у Бога, он жив, и мы с ним не разлучены навсегда.
И тут же скажу о том, чего мы почти не умеем, о том, как быть рядом с человеком в горе. Мы боимся не найти нужных слов и потому не приходим вовсе, а слов-то и не нужно. Не нужно объяснять убитому горем, что всё к лучшему и что Бог забирает лучших. Нужно прийти, посидеть рядом, помолчать, помолиться, помочь с бумагами, принести еды. Друзья Иова были мудры ровно семь дней, пока сидели молча, а заговорив, всё испортили.
Скажу и то, что говорить не принято. Бывает, что человек в свежем горе, и никакие слова о воскресении до него не доходят, и он слушает про светлый праздник, а чувствует только пустоту в доме. Это не маловерие, и себя за это корить не надо. Вера в таких случаях приходит не сразу и не как утешительная мысль, а как медленное возвращение сил. Ведь и Богородица у Креста не произнесла ни одного бодрого слова, Она просто стояла и не уходила.
А наша молитва об усопших — это не обряд для успокоения живых, это продолжение любви. Руками мы для ушедшего уже ничего сделать не можем, а молиться можем. И если после ухода родного человека кто-то чувствует, что не успел сказать главного, он ещё может сказать это в молитве.
Скажу и о себе, и обо всех нас, церковных людях. Мы легко произносим слова о вечной жизни и трудно ими живём. Мы так же боимся, так же откладываем примирение на потом, так же цепляемся за то, чего всё равно не удержим. Успенский пост, завершающийся сегодня, был дан нам как раз затем, чтобы освободиться от лишнего и услышать главное, и если мы стали за эти две недели только раздражительнее, значит постились мы не тем. Если мы верим в то, что поём, это должно быть видно по тому, как мы прощаемся, как ухаживаем за больными, как относимся к старикам и как говорим со скорбящими.
А самое простое, что можно сделать в этот день, это помолиться о своих родных. И если мама жива, позвонить ей, а лучше приехать, если же она перешла границу своего успения, помолиться о ней, чтобы Господь дал душе её увидеть Богородицу.
Есть в церковном году и тихая красота, которую замечают не сразу. Начинается он в сентябре, и первый большой праздник в нём Рождество Пресвятой Богородицы, а последний, замыкающий круг, Успение. Год открывается Её рождением и закрывается Её кончиной, и вся жизнь Матери Божией стала рамой, в которую вставлено церковное время. Каждый год мы проходим этот круг заново, от колыбели до одра, и снова возвращаемся к началу. И не случайно наши предки, выбирая имя главному храму, снова и снова выбирали не что-то более победительное, а именно Успение Богородицы, и в этом чувствуется большая внутренняя свобода.
Пусть у каждого из нас будет то, что было у Богородицы, доверие Богу до конца, и пусть слово «успение» перестанет быть для нас непонятным старинным словом, а станет надеждой: что расставания наши временны, что любовь сильнее гроба и что Матерь Божия, не оставившая мира, не оставит и нас.
Молитвами Пресвятой Владычицы нашей Богородицы да утешит Господь скорбящих, да упокоит усопших наших и да сподобит всех нас этой непоколебимой надежды. Аминь.
Митрополит Тверской и Кашинский Амвросий. 28 августа 2026 года. Успение Пресвятой Богородицы. Успенский Старицкий монастырь, Тверская область.
