Сайт создан по благословению Высокопреосвященнейшего
Митрополита Тверского и Кашинского Виктора

Священномученик Илларион (Троицкий). Ранний период жизни.

В истории Русской Православной Церкви конца XIX - первой половины XX веков, богатой великим сонмом несгибаемых учеников, духоносных старцев, обильных благодатью подвижников, глубоких мыслителей и богословов, а главное, смиренных тружеников на ниве церковной, трудно найти более цельную личность, чем владыка Илларион. Совмещая в себе дары выдающегося ученого, яркого публициста и проповедника, неусыпного молитвенника и вдохновенного иерея, он был словно вытесан из одной глыбы камня адамантовой породы. Многочисленные грани личности этого новомученика Российского были проявлением одной идеи и одного чувства - идеи Церкви и чувства церковности. Они сплачивали воедино многоразличные таланты архиепископа Иллариона, составляли внутренний стержень всей его деятельности и всего его творчества. Будущий архиепископ Илларион (Владимир Алексеевич Троицкий) родился в 1886 году в селе Липицы Серпуховского уезда Московской губернии в семье священника. Далее – обычный для представителей его сословия путь: духовная семинария, Московская духовная академия. В 1910 году он окончил Московскую духовную академию, с которой в его жизни был связан чрезвычайно плодотворный в творческом отношении период. В стенах «академии у Троицы», этого «русского Оксфорда», сформировались богословские воззрения и определились научные интересы будущего архипастыря. В истории русской богословской мысли владыка Илларион вошел преимущественно как ученый, посвятивший свою деятельность раскрытию православного учения о Церкви.

Окончив академию со степенью кандидата богословия, В. А. Троицкий был оставлен при ней в качестве профессорского стипендиата. 1913 год стал особенно знаменательным в жизни молодого богослова. В этом году защитил магистерскую диссертацию «Очерки из истории догмата о Церкви». В том же году (23 марта) принял монашеский постриг в Троице-Сергиевой Лавре, ощутив при этом необычайную духовную радость, о которой говорил: «Думаю, что не придется в жизни пережить такой радости».

После пострига и рукоположения в сан иеромонаха отец Илларион был определен исполняющим должность доцента Московской духовной академии, а 30 мая 1913 года назначен инспектором академии с возведением в сан архимандрита. Летом архимандрит Илларион едет на Афон, где участвует в обличении распространившегося среди русских монахов учения «имясловцев».[1] 3 декабря того же года утвержден в звании экстраординарного профессора Священного Писания Нового Завета[2]. Владыке Иллариону, как ученому богослову, было отпущено совсем немного времени для научной работы — меньше десятилетия; но и за этот кратчайший временной отрезок он сделал немало, развивая в основном православную экклесиологию. Основную тему своей магистерской работы, представляющей собой фундаментальное историко-догматическое исследование, архимандрит Илларион продолжает в своих трудах «Христианство или Церковь», «О необходимости историко-догматической апологии девятого члена Символа веры», «Христианства нет бее Церкви», «О жизни в Церкви и о жизни церковной», «Единство Церкви и всемирная конференция христианства». Многие работы отца Илларионаносят апологетический характер. Есть среди его трудов статьи по экзегетике, работы на церковно-общественные темы. Его имя часто встречается на страницах церковных периодических изданий, таких, как «Богословский вестник» и журнал «Христианин». Чрезвычайно интересны его «Письма о Западе», а также речь «Прогресс и преображение», многие положения которой нашли отклик в умах и сердцах современников. Главная мысль, высказанная в речи, заключалась в том, что в основе общественного развития лежит сочетание двух противоположных тенденций. Одна из них — стремление к прогрессу, к созданию материальных ценностей и комфортных условий существования. Она ведет к огрублению, овеществлению человека. Вторая тенденция заключается в устремленности человека к горнему, возвышенному, к нравственному обновлению. Эту тенденцию автор назвал преображением.[3]От А. С. Хомякова, последователем которого он во многом являлся, от других славянофилов и Ф. М. Достоевского архимандрит Илларион унаследовал неприятие бюрократической опеки над Церковью, восставал против чрезмерной «заботы» государства, заключившего церковь в свои железные объятия. В вопросе критики западных исповеданий он также следовал за Хомяковым, обвиняя отпавших от Церкви католиков и протестантов в отсутствии любви. Некоторые положения его работы не лишены внутренних противоречий (особенно — в вопросе о границах Церкви), излишней жесткости, но своей актуальности, несмотря на это, не потеряли до сего дня. Свидетельство тому — чрезвычайная популярность работы владыки Иллариона в наше время, когда вопрос о Церкви является одним из первостепенных.

Так С. А. Волков описывает отношение Иллариона к западным церквям: «Тогда в Академии среди монашеских и примыкавших к ним светских  кругов  профессуры  и  студенчества были сильны тенденции перенести на  русскую  православную  почву  некоторые католические  порядки  и  установления;   в частности высказывались мысли о том, что недурно было бы иметь и у нас нечто вроде орденов болландистов или бенедиктинцев, собрав воедино всех ученых монахов, которые в наших условиях как бы распыляются среди общей массы монашества и при этом теряют понимание своих специальных целей и интересов. Самого католичества Илларион не любил, можно сказать, даже не выносил, и отзывался о нем, особенно о Римском папе, резко отрицательно. Когда в 1919 году (кажется) в Москве проходили какие-то совещания представителей русской церкви с католическими духовными лицами, на которых нащупывалась почва для возможности сближения, я однажды спросил Иллариона, во время одного из его редких наездов в Посад, не предвидится ли в дальнейшем соединения церквей? Он ответил иронически и многозначительно: «Эти собрания проходят под моим председательством, а поэтому вряд ли может быть от них какой-нибудь положительный результат... Впрочем, если Рим покается, то...». Он не кончил фразы. Было ясно, что Рим «каяться» не захочет, но и мы, несмотря ни на какие трудности переживаемого времени, не пойдем в Каноссу. Здесь чувствовалась вековая вражда к католическому миру и вместе с тем опасение попасть ему в лапы и оказаться на положении пасынков, которых будут третировать и эксплуатировать как вздумается».[4]

Административная деятельность архимандрита Иллариона на посту инспектора академии снискала разноречивые отзывы современников. И это вполне естественно, если принять во внимание и достаточно «пестрый» состав студентов, и существование различных партий в академической корпорации. Архимандрит Илларион был инспектором в ректорство владыки Феодора (Поздеевского), управлявшего академией с 1909 года. Безусловно, в глазах студентов и преподавателей отец инспектор был признанным лидером «партии монашествующих». Часть студентов была недовольна некоторым ужесточением распорядка дня и дисциплинарными мерами, которые вводились инспектором, зачастую без ведома владыки ректора. Отец Илларион заботился, в первую очередь, о воспитании в студентах церковности, привлекал их к активной церковной работе, просветительской и проповеднической деятельности. Заботился он и о внешней дисциплине. Были среди студентов и горячие поклонники архимандрита Иллариона, вполне ему сочувствовавшие. Один из них, С. А. Волков, впоследствии дал очень интересный портрет архимандрита Иллариона в своих воспоминаниях «Последние у Троицы». «Высокий и стройный, с очень умеренной и пропорциональной полнотой, с ясным и прекрасным взглядом голубых глаз (он был немного близорук, но никогда не пользовался очками), всегда смотревший уверенно ипрямо, с высоким лбом и волосами, которых он (в отличие от многих) никогда не завивал, с небольшой окладистой русой бородой, звучным голосом и отчетливым произношением, он производил обаятельное впечатление. Им нельзя было не любоваться».Это — о внешности. А вот — о некоторых характерных чертах личности:«Пожалуй, целостность и была главной чертой его личности. Это смелый, исключительно талантливый человек все воспринимал творчески. Илларион благодатно влиял на меня своей личностью — прямотой, властностью в отстаивании убеждений, восторженностью совершаемого им богослужения, сильной, покоряющей речью и, наконец, бодростью, энергией и жизнерадостностью. Он не был нисколько похож на ту часть интеллигенции, которая прибегает к Церкви от собственной немощи, от бессилия или оскудения духа. Илларион любил говорить, что насколько христианин должен осознавать свои грехи и скорбеть о них, настолько же он должен радоваться бесконечной милости и благодати Божьей и никогда не сомневаться и не отчаиваться в своем жизненном подвиге. У него самого была поразительная восторженность и любовь ко всему, что ему было дорого и близко — к Церкви, к России, к Академии, и этой бодростью он заражал, ободрял и укреплял окружающих».В бытность архимандрита Иллариона инспектором академия отмечала столетие своего пребывания в стенах Троице-Сергиевой Лавры (1814-1914), но по условиям военного времени больших торжеств не было. Их отложили «до более благоприятного момента». К юбилею было приурочено издание мемуарного сборника и двухтомника научных работ профессоров академии.[5]

После событий февраля 1917 года в академии произошли перемены. В результате ревизии, которую проводил профессор Б. В. Титлинов, направленный новым (и последним в истории Русской Церкви) обер-прокурором Святейшего Синода В. Н. Львовым, с должности ректора был смещен епископ Феодор: «…в результате ревизии были признаны незаконными многие действия ее ректора, епископа Феодора… В апреле академию навестил сам Львов, беседовал со студентами и профессорами, а 1 мая состоялось увольнение епископа Феодора от должности ректора».[6] Волков указывает, что епископ Феодор был близок к Московскому митрополиту Макарию (Невскому), поставленному на Московскую кафедру по протекции Г. Распутина. Сразу же после отрешения епископа Феодора от ректорства всеми делами академии фактически управлял архимандрит Илларион (Троицкий). Летом 1917 года в академии проходил съезд ученого монашества. Важнейшую роль на съезде, высказавшемся против реформы в духовных академиях на началах автономии, играл епископ Феодор. Здесь проявилось резкое расхождение позиций будущего архиепископа Иллариона (Троицкого) с епископом Феодором.[7] С. Волков пишет также, что в 1909 году, после назначения епископа Феодора на ректорскую должность, «часть прогрессивно настроенных профессоров была вынуждена покинуть ее стены».[8] Он упоминает о гонениях со стороны епископа Феодора на известного профессора М. М. Тареева, которому в свое время покровительствовал епископ Евдоким (Мещерский). В начале нового учебного года (1917/1918) был избран новый ректор — профессор А. П. Орлов, вскоре принявший священный сан. Архимандрит Илларион после своей блестящей лекции в защиту патриаршества, прочитанной им в академии в конце октября 1917 года, был единодушно избран помощником ректора.[9] В этой должности ему суждено было пережить закрытие родной академии новой властью. В воспоминаниях С. А. Волкова есть еще одна интересная характеристика личности архимандрита Иллариона. «Для меня, — пишет автор воспоминаний, — Илларион сшит в одном ряду с такими лицами, как патриарх Никон, митрополит Арсений (Мацеевич) или митрополит Ириней (Нестерович), описанный Лесковым в «Мелочах архиерейской жизни» и «Кадетском монастыре». Иллариону нужен был простор исторической арены, чтобы размахнуться чисто по-русски, широко, безудержно и властно творить. Жизнь не даровала ему такой возможности». С последним утверждением автора едва ли можно согласиться. Исторические обстоятельства сложились так, что бывший инспектор акаде­мии, обитатель тихого заповедного уголка, укрытого за стенами прославленной Лавры, волею Промысла Божия вышел на самый широкий простор церковно-общественного служения и подвигом исповедничества запе­чатлел свой дерзновенный творческий порыв. Итак, Илларион, выдающийся церковный оратор, пользовавшийся большим авторитетом среди духовенства, был твердым сторонником догматической чистоты церковного учения, приверженцем незыблемости канонических принципов церковного устройства. Неудивительно, что на Соборе 1917-1918 годов он выступал как решительный сторонник патриаршества, а позже, когда русскую церковь захлестнула волна обновленчества, последовательно боролся против этого пагубного для Церкви заблуждения, открыто поддерживаемого богоборческой властью.

«Он не был похож на тех усталых и как бы бескостных интелли­гентов, которые не умели постичь все это здоровым и смелым умом, а как бы прятались в церковность от своей немощи, от бессилия и оскудения в них высокого духа... Он не был схоластом-начетчиком, который не может выкарабкаться из книжных загромождений, не имея своих ни слов, ни мыслей... Этот смелый и исключительно талантливый человек все воспринимал творчески. Я мало его знал, никогда мне не доводилось с ним интимно говорить о вопросах веры и основах христианского мировоззрения. Он все-таки был профессор, проректор Академии, архимандрит, а я лишь зеленый юноша-студент, к которому он, кандидат в «князья церкви», относил­ся с добродушной и покровительственной улыбкой, не лишенной иногда некоторой доли иронии, уделявший ему малую толику своих мыслей в редкие свободные минуты. Поэтому я не могу сказать что-либо глубокое и тем более обстоятельное о его идеях. Внешнее изложение этих идей на лекциях и в беседах было блестящее. Они преподносились талантливо и ярко, и сам их выразитель был талант­ливой и яркой личностью, цельной и твердой натурой. Но внутренний мир его для  меня оставался тайной. Он не высказывался вполне ни в его сочинениях, ни в публичных лекциях, ни в частных беседах за чашкой чаю или во время прогулки по академическому саду. Он не был  мыслителем;  по крайней мере, я в нем этого не чувствовал. Он, прежде всего, был практиком, которому неблагоприятные исто­рические условия не дали возможности развернуться во всю ширь, как он того хотел и что для него было жизненно необходимо. Если немногие мои беседы с Флоренским и частые – с Глаголевым и Ворон­цовым раскрывали для меня необозримый мир мысли, то Илларион благодатно влиял на меня как выдающаяся личность, как человек, своей прямотой и властностью в отстаивании своих убеждений, бла­голепием  неподражаемо  совершаемого  им богослужения, сильной и талантливой, захватывающей и покоряющей речью (у него, а также у Вассиана [Пятницкого] я учился говорить публично) и, наконец, своей исключительной бодростью, энергией и жизнерадостностью. Он любил говорить, что насколько христианин должен сознавать свои грехи и скорбеть о них, настолько же он должен радоваться бесконечной милости и благости Божьей и никогда не сомневаться, не отчаиваться в своем жизненном подвиге. У него самого была поразительная восторженность по отношению ко всему, что было ему дорого и близко — к церкви, к России, к Академии, и этой бод­ростью духа и прямо-таки энтузиазмом он заражал и ободрял, укреп­лял окружающих».[10]

 


[1]Имяславие – религиозное  движение в Русской Церкви, возникшее в 1910-1912 годах в православных монастырях на Афоне. Имяславцы считали, что человек, в силу своей греховности, может славить в молитвах не самого Бога, а лишь его имя, требовали с благоговением относится ко всему, что составляет христианских культ. В 1912-1913 годах движение монахов было подавлено, их отлучили от Церкви. После октябрьской революции Имяславие получило распространение во многих районах страны, участники его выражали в основном антисоветские взгляды. Имяславцы фактически не являлись сектантами и, несмотря на отлучение, в 1920-е годы принимались Патриаршей Церковью без покаяния.

[2]«Илларион читал лекции пол Священному Писанию нового Завета, в частности – о Евангелиях… Помню, что слышанные мною лекции, представлявшие введение в изучаемую дисциплину, были прочитаны прекрасным языком. В них много было того, что можно назвать «публицистическим элементом», откликов на современность, что мне не особо нравилось после глубоко научных лекций о. Евгения Воронцова. Думаю, что у Иллариона этот элемент проникал в лекции не из-за желания прикрыть им недостаточность ученых познаний, которые у него, как феноменальная память, были поразительны и очевидны, а скорее от его темперамента: он не мог спокойно повествовать, как это делал, например, Серебрянский, или самозабвенно углубляться в древние века, как Воронцов и Лебедев, а должен был гореть, зажигать своих слушателей, спорить, полемизировать, доказывать и опровергать. Мне думается теперь, что ему по характеру скорее подошла бы апологетика, а не экзегетика. Он не был только теоретиком, теорию он всегда соединял с практикой. Это был человек, который требовал действия, реального дела. Он, как мне кажется, принадлежал к роду таких лиц». Волков С. А. «Архиепископ Илларион (Троицкий)». Вестник РХД №134.Париж – Нью-Йорк – Москва, 1981. Стр. 229.

[3]См.: Светозарский А. К. «Архиепископ Илларион (Троицкий) и его время// Илларион (Троицкий), архиепископ. Очерки из истории догмата о Церкви». «Паломник», М., 1997. Стр. IV; «О книге и ее авторе// Илларион (Троицкий), архимандрит. «Христианства нет без Церкви». М., «Православная беседа», 1991. Стр. 3-4.

[4]Волков С. А. «Архиепископ Илларион (Троицкий)». Вестник РХД №134.Париж – Нью-Йорк – Москва, 1981. Стр. 228.

[5]См.: Светозарский А. К. «Архиепископ Илларион (Троицкий) и его время// Илларион (Троицкий), архиепископ. Очерки из истории догмата о Церкви». «Паломник», М., 1997. Стр. V-VI; Волков С. «Последние у Троицы».  М.-СПб., 1995.

[6]Волков С. «Последние у Троицы».  М.-СПб., 1995. Стр. 52.

[7]Волков С. «Последние у Троицы».  М.-СПб., 1995. Стр. 54.

[8]Волков С. «Последние у Троицы».  М.-СПб., 1995. Стр. 67.

[9]«Стоит рассказать такой случай. Я уже упоминал, что в 1917— 1919 гг. Илларион большую часть своего времени проводил в Москве, принимая участие в деяниях Церковного собора. Ими глубоко и живо интересовались в Академии и профессора и студенты. Можно сказать, что жили ими. И вот до Иллариона дошли слухи, что среди части про­фессуры и студенчества идут разговоры о том, что предполагаемое собором восстановление патриаршества мало желательно, что это будет поставление «церковного царя», взамен удаленного царя граж­данского, что патриаршая власть будет как бы соперничать с властью соборной, что надо только чаще созывать соборы, а в промежуточное между ними время церковью может управлять и Синод, при условии расширения его состава, особенно путем включения в него предста­вителей белого духовенства, не только в лице протопресвитеров, но и простых священнослужителей от приходов. Илларион тотчас же примчался в Академию и вечером экстренно прочел лекцию на тему: «Нужно ли восстановление патриаршества в русской церкви?» На лекции присутствовало большинство профессуры, кроме только проживающих в Москве, и все студенчество. Лекция продолжалась часа 2—3. Конечно, она была прочтена так, как мог это сделать один Илларион. Ведь восстановление патриаршества издавна было его завет­ным желанием, даже как бы смыслом его жизни, которому он издавна посвящал все свои силы. В своей лекции Илларион вкратце рассказал о патриаршем пери­оде в русской церкви и, конечно, идеализировал его. Между прочим, он заметил, что не будь патриаршества и такого его выразителя, как патриарх Никон, человека умного, талантливого и при этом властного и энергичного, то вопрос о реформе церковных книг еще долго, пожалуй, ждал бы своего осуществления. «Ведь эта реформа была проведена исключительно благодаря смелой и настойчивой деятель­ности Никона, против которой боролось огромное количество духо­венства и прочих ревнителей «старины». Они упорно сопротивлялись Никону и породили раскол, - говорил Илларион. - А что было бы, если бы не было единого главы, который сумел осуществить нача­тое дело?!». Далее, говоря о будущем русской церкви после восстановления патриаршества, Илларион сказал, что кончились времена, когда в церковные дела вмешивались не только цари, но и их чиновники, среди которых были и иноверцы, карьеристы, готовые забыть о Царе Небесном ради угождения царю земному, и даже совершенно неве­рующие люди. Он говорил также, что будущие патриархи не будут помышлять о неограниченной власти, над ними будет высший орган — Собор. «Теперь наступает такое время, - говорил он, — что не «царс­ким венцом» будет венец патриарший, а скорее венцом мученика и исповедника, которому придется самоотверженно руководить кораб­лем церкви в его плавании по бурным волнам моря житейского». Лекция закончилась всеобщими аплодисментами, «перешедши­ми», как теперь выражаются, «в овацию». Ясно было, что подавляю­щее большинство было согласно с докладчиком. И Илларион мог спокойно на другой день возвратиться в Москву. Позднее я слышал, что, став епископом, он имел большое влия­ние и значение в церковных делах, а за твердость в делах веры, за преданность церкви его именовали в церковных кругах «Илларионом Великим». См.: Волков С. А. «Архиепископ Илларион (Троицкий)». Вестник РХД №134. Париж – Нью-Йорк – Москва, 1981. Стр. 232-233.

[10]Волков С. А. «Архиепископ Илларион (Троицкий)». Вестник РХД №134.Париж – Нью-Йорк – Москва, 1981. Стр. 231-232.

 

Иерей Максим Мищенко


Навигация

Система Orphus