Сайт создан по благословению Высокопреосвященнейшего
Митрополита Тверского и Кашинского Виктора

Татьяна Леонтьева, доктор исторических наук «я был и есть гражданин» Путь священника Андрея Голикова

В 1930 году в поле зрения органов ОГПУ среди прочих «врагов народа» попал протоиерей Кашинского уезда Тверской губернии Андрей Иванович Голиков. Отцу Андрею вменялось участие в контрреволюционной организации «Молодая Россия» — стандартное обвинение тех лет. Трудно судить, действительно ли скромный священник стал «бунтовать» народ против колхозов и социализма или просто злая молва приписала ему пресловутую «антисоветчину», но судьба его была предрешена.

На допросах отец Андрей вел себя достойно и, парируя обвинения в антисоветской агитации, заявлял:

«В настоящее время я, смотря на существующее положение и проводимые партией мероприятия, считаю, что они провестись в жизнь полностью не могут, у меня сомнение в построении социализма»(1). Похоже, что слова Голикова были записаны почти дословно. Как бы то ни было, решением «тройки» его, усомнившегося в основах новой «официальной веры», вместе с другими «контрреволюционерами» осудили на три года лагерей и выслали куда-то на Север. Вероятно, там и закончились дни излишне и не ко времени искреннего священника.

Эта история смотрелась бы как совершенно заурядное для тех лет событие, если бы не одна деталь: в 1905 году Голиков прославился как революционер, но «революционер» совершенно необычного типа.

Согласно «Хронике революции 1905-1907 годов в Тверской губернии», особо выдающихся событий не наблюдалось: бастовали рабочие и железнодорожники, булочники и прислуга, волновались крестьяне, буйствовала учащаяся молодежь(2). Из документов архивов следует, что в поле зрения властей попадали и бунтари-одиночки, нестандартно проявлявшие свое отношение к событиям: одни в престольный праздник нецензурно оскорбили царя, другие - непристойно отзывались о церкви. Дети священников посещали политические собрания, пели «Марсельезу» и «Дубинушку», разбрасывали листовки по крестьянским дворам(3), а у их отцов тем временем крестьяне отбирали землю и крали церковное имущество, угрожая при этом оружием и даже взрывами храмов(4). Словом, события обычные для тех дней.

Примечательно на этом фоне смотрелось поведение охранителей режима — православных иереев губернского масштаба. К концу января 1905 года «Тверские епархиальные ведомости» поместили обращение Святейшего синода, в котором говорилось о тяготах, постигших отечество — стачках, забастовках, организованных «злонамеренными людьми», попирающими все законы Божеские и человеческие(5). Эту мысль, согласно предписаниям начальства, и должны были донести до паствы рядовые священники. 28-30 января в Твери представители уездного и городского пастырства собрались посовещаться: как предотвратить события, подобные столичным?

Думается, тогда никто и не предполагал, сколь серьезными могут быть последствия этих вспышек народного возмущения. Архиепископ Димитрий призвал сосредоточиться на духовно-нравственной работе среди населения, полагая, что народные чтения и назидательные пастырские беседы все еще могут разрядить накаленную атмосферу — это был стандартный по тем временам способ наставления «смущенной» паствы. Для руководства чтениями избрали даже специальную комиссию во главе с ректором духовной семинарии архимандритом Евгением, а в помощь священникам определили опытных лекторов-преподавателей(6). На страницах епархиальной прессы стали постоянно публиковаться проповеди ярко выраженной верноподданнической направленности. В ряде уездов — Старицком, Зубцовском, Корчевском, Кашинском — началась активная «борьба с социализмом»(7), но в других, например, Вышневолоцком и Тверском — обнаружились «красные агитаторы» из попов(8). А разделявший взгляды социалистов-революционеров о. Александр Поведский (Вышневолоцкий уезд), согласно доносам, самочинно «...установил новую ектению: «Еще молимся за заключенных ради освободительного движения»(9). Это уже было похоже на вызов не только светским, но и духовным властям. Словом, иных рядовых священников охватил, как тогда выражались, «стачечный дух», хотя до осознанной партийно-политической деятельности им было, конечно, далеко.

Большинство служителей культа предпочло легальные формы деятельности. Так, они активно воспользовались избирательными правами, дарованными Манифестом 17 октября 1917 года. О неожиданной «светской» активности духовных охранителей империи свидетельствуют избирательные списки, сохранившиеся в региональных архивах(10). Даже из монастырской среды раздавались голоса обиженных: черное духовенство, ограниченное в праве баллотироваться в Думу, хотело иметь там своих представителей(11).

Но куда более удивительные события произошли осенью 1905 года в Кашинском уезде Тверской губернии(12). Там чуть не появилась... крестьянская республика. В принципе, феномен подобных образований не был чем-то необычным для революционного времени. Поразительно другое: возглавить ее намеревался настоятель прихода села Шелтомежь Бобруйской волости православный священник Андрей Голиков.

Выходец из семьи псаломщика села Суково Весьегонского уезда, Голиков родился в 1871 году. В 1894-м закончил Тверскую духовную семинарию, после чего год отработал в земской школе учителем, затем принял священнический сан(13). 34-летний уважаемый церковным начальством и почитаемый прихожанами священник к началу революции отслужил в приходе Воскресенской церкви уже 10 лет(14), кроме того он безвозмездно начальствовал и преподавал Закон Божий в местной церковной школе, за что был награжден набедренником(15).

Голикова можно отнести к числу священников-подвижников. Приход его состоял из 197 дворов четырех окрестных деревень, где проживало свыше тысячи крестьян(16). Материальное обеспечение духовенства в Кашинском уезде признавалось епархиальными властями бедственным(17). Жалованья от государства ни священник, ни дьякон (Петр Рождественский) не получали, выделяемую общиной пахотную землю (17,5 десятины) делили на двоих, а из 750 рублей церковного капитала только на содержание одноклассной церковной школы уходило более половины(18), так что плата за требы оставалась для них единственным стабильным источником дохода. О достатке ни тот, ни другой и не помышляли. Крайняя бедность и прихожан, и причта стала одной из причин их активности в революционные годы.

Из личных показаний Голикова большевистским дознавателям следует, что «политическое прозрение» пришло к нему еще на семинарской скамье. Будущий батюшка всерьез увлекся либеральными идеями и стал участником нелегального «учительского кружка», объединявшего молодых тверских земцев, гимназистов и бурсаков. Здесь он пристрастился к чтению разномастной литературы — от разрешенных, но оппозиционных изданий до более радикальных. Как и везде в то время, жаждущие живого слова семинаристы поглощали все, что попадалось под руку, — вот и «соседствовали» в их потайных библиотеках «Речь» и «Русь», «Русские ведомости» и «Русское богатство», «Мир Божий» и эсеровские брошюры(19). В общем, подобный круг интересов не был чем-то необычным для будущих пастырей. Привычка к «сомнительному» чтению, а также общий накал общественных страстей и повлекли череду замечательных событий в селе Шелтомежь.

В 1905 году из газет Голикову стало известно о деятельности Всероссийского Крестьянского Союза. Он решил, что его программа и призывы «являются единственно лучшим выразителем настроений крестьян», и вознамерился создать нечто подобное в своей округе(20). Это не случайно. Аграрные идеи эсеров широко были известны в Тверской губернии: кружок их пропагандистов действовал еще с 1890-х годов(21), хотя особых волнений здесь не последовало.

16 октября 1905 года с помощью студента Александра Скрипицына отец Андрей разослал гонцов по окрестным селениям (Павлово, Ботовицы, Глебениха, Рудениха) с призывом обсудить «дела о Государственной думе». Организаторы вознамерились собрать по три человека от каждого «обчества», не возбраняя, однако, присутствие «всех желающих». Как бы то ни было, на другой день явилась не дюжина ходоков, как ожидалось, а более 500 «любопытствующих». Для собрания потребовался актовый зал местной школы. Примечательно, что ни священника, ни крестьян не смущало присутствие на сходе земского начальника Шубинского(22) — все были уверены, что занимаются важным делом и на законных основаниях. Открыл собрание отец Андрей, который после критических высказываний о существующем порядке предложил создать в своем приходе крестьянский «Союз протестующих». Фактически «протестанты» присоединились к платформе Всероссийского Крестьянского Союза. Голиков отстаивал весьма радикальную программу действий: не признавать земских начальников (на тот момент «главных» врагов крестьян), волостных старшин и урядников, отказаться от каких-либо платежей — под такими предложениями могли бы подписаться и большевики. Хоть и рассуждал батюшка о законности, репрессивные меры со стороны властей все же не исключал, а потому советовал снять с сотских и десятских полицейские обязанности, а еще лучше — «употребить» их на пользу союза, чтобы при возможных арестах легче было освобождать узников общими усилиями. Последнее фактически означало призыв к неповиновению, но прихожане этого не заметили: внутренне они были готовы к «черному переделу» земли любыми средствами. Возможно, не заметил превращения в бунтаря и сам отец Андрей.

«Учредительное собрание» в Шелтомеже длилось до позднего вечера: был избран «Комитет Союза Бобруйской волости», принята программа из 26 пунктов, избрано руководство (председатель - Голиков, два его заместителя — из крестьян(23)), включая делопроизводителя и секретаря. Для последних предполагалось даже жалованье, для чего с каждого вступившего в союз взимался сбор в 10 копеек(24). В случае сопротивления со стороны сельских старост решили переизбирать и их, но «агитацию не останавливать». Примечательно, что костяк сложившейся «организации» составляли прихожане Голикова: мужики из соседних приходов, прибывшие полюбопытствовать, по преимуществу воздержались от вступления в союз. Но, как доносил начальству местный урядник, активисты намеревались обойти соседние волости и привлечь на свою сторону и другие общества, дабы придать делу должный размах. В декабре решено было созвать очередной сход(25).

Уже на другой день во все инстанции полетели донесения о «странных» событиях, и 19 ноября прокурор окружного суда получил предписание начать «дело о смуте, проводимой священником Голиковым», а затем и арестовать агитаторов. Но операция по устранению неугодного властям пастыря растянулась почти на месяц. Назначенный следователь под предлогом неожиданной болезни уклонился от этой щекотливой процедуры, благоразумно полагая, что арест будет только способствовать нарастанию беспорядков. Тем более, что короткое предварительное следствие показало: Голиков «ни к каким буйствам, грабежам и насилию» крестьян не призывал, блюстителям закона оказывал «особенное внимание, уважение и почтительность», а его «фантастическая идея... создать Бобруйскую республику» никем не воспринималась всерьез: мужики ничего «в республиках» не понимали, а люди просвещенные потешались над утопичностью этой затеи(26). По сути это был «наивный» крестьянский протест, сторонящийся радикальных действий и партий, отмеченный чертами христианского смирения, а рядовому сельскому священнику удалось нечто небывалое — локализовать аграрное недовольство в жестко очерченных рамках. При всем разнообразии форм крестьянского протеста подобного по всей стране не было заметно — налицо был не обычный для того времени «аграрный террор», а попытка «нравственного» разрешения земельного вопроса.

Поражало блюстителей порядка и упорство крестьян, столь не похожее на стихийный бунт. Возмущенному бездействием уездных чиновников губернатору Слепцову высылали объяснительные депеши, где, между прочим, сообщалось: крестьяне ни на минуту не оставляют своего батюшку, заявляют, что никому его не выдадут, — а как случается допрос, то толпой стоят под окнами здания окружного суда в Кашине, ожидая его окончания. Более того, крестьяне пешком сопровождали «своего» попа в уездный центр и даже угрожали при этом полиции, пытавшейся разогнать странную толпу(27). Разумеется, не все свидетельства тех горячих дней следует воспринимать буквально, но несомненно, что поведение православных мирян ставило власти в тупик.

Между тем Голиков, пользуясь относительной свободой, сохранял контакты с паствой и даже намеревался самолично провести новый сход в одной из ближних волостей. Приезжавшим одному за другим чиновникам он при этом пояснял, что стремится тем самым «удержать крестьян от насилия над помещиками». Со своей стороны, полицейские начальники предупреждали: аграрных беспорядков в течение всего революционного года в уезде не было(28), но при любом резком действии властей они могут моментально вспыхнуть. По сводкам Тверского губернского жандармского управления, дело Голикова-Скрипицына находилось еще в производстве(29), когда «соломоново решение» вынесла духовная консистория. 13 декабря на «конклаве» с участием 18 священников от Голикова потребовали подписку-отказ от богослужений, а после его категорических возражений «запретили» в служении. Вмешательство обер-прокурора Оболенского, грозно потребовавшего «принять решительные меры к революционному священнику», определило исход дела(30): Голикову было предписано отправляться на послушание в Клобуков (Кашинский) монастырь(31).

И только теперь смирение обернулось бунтом: «мятежный» поп отказался выполнять постановление духовной консистории, а точнее, епархиального владыки. Его защитники повели себя не менее строптиво. Они заявили, что другого настоятеля в сельский храм не только не допустят (благо ключи от здания хранились у них), но и разгромят располагавшуюся в селе женскую Шестаковскую Воскресенскую общину. Столь дерзкий шантаж — не что иное, как акт отчаяния: в общинном храме хранилась местно чтимая святыня — Шестаковская (или Шелтомежская) икона Божьей Матери, украшенная драгоценной ризой(32).

Общину, однако, крестьяне не разгромили, но по прибытии нового батюшки «церковь взяли в свои руки», а в Тверь направили ходоков хлопотать за «своего» священника(33). Тем временем представители власти поспешили препроводить Голикова в монастырь. Изоляция «главаря» не прервала, впрочем, деятельности союза, но первое же его собрание обернулось курьезом. Выбрав нового председателя комитета, стали обсуждать дальнейшие действия, а тут один из присутствующих вытащил пачку прокламаций РСДРП. Крестьяне, как следует из дознания, «на основании письменных указаний Голикова» выбросили «возмутительные листки» на улицу, а в доме их обладателя провели самочинный обыск, в ходе которого изъяли «прокламации эсеров, книжки черносотенцев и либерально-кадетскую литературу»(34).

Голиков в это время томился в монастыре. Впрочем, наказание нельзя было признать особенно тяжким: обязательными для него были только церковные службы, а для «показа духа смирения» (!) ему разрешалось выходить в город, где он посещал книжную лавку, а то и «подозрительные квартиры», встречался с женой.

Так прошли четыре месяца без суда и каких-либо разбирательств. Священник дважды посылал прошения архиепископу о снятии запрещения, подчеркивая свое стремление «организовать крестьян в сознательное общество» и тем самым избежать их «возмущения», намекал владыке (!) о грехе обвинителя, но в ответ получал отказы. Отчаявшись, Голиков отправил свое первое письмо в Санкт-Петербург в редакцию авторитетного печатного органа «Церковный Вестник», надеясь добиться через журнал снятия запрета на священнослужение, без которого он, по его словам, «умирал душой»(35). Так «дело Голикова» получило широкую общественную огласку.

Архимандрит Клобукова монастыря Феофан, опасаясь, что необычный насельник сбежит (Кашин и село Шелтомежь находились неподалеку от железнодорожных станций), предлагал переселить его в отдаленный Осташковский уезд, в малонаселенный монастырь «Божье дело», расположенный на острове посреди Вселукского озера. В результате его стараний Голиков отправился туда в феврале 1906 года(36).

Судя по переписке его жены Марфы Кирилловны с губернскими властями, здоровье ее мужа от треволнений, частой перемены мест и несносных условий проживания в «Божьем деле» основательно пошатнулось. На этом острове было удивительно красиво, но «сыро и нездорово». Между тем отец Андрей с 1899 года страдал тяжелой формой плеврита, в начале 1905-го лечился в Петербурге от туберкулеза, и было очевидно, что «мера пресечения», предложенная духовным ведомством, всерьез угрожала его жизни. Да и публика на отдаленном острове собралась неподходящая — сюда издавна ссылали неисправимых пьяниц-монахов со всей Тверской епархии. Настойчивость матушки, а также второе письмо Голикова в «Церковный Вестник» стали причинами перевода его в Нилову пустынь — монастырь весьма известный, но также имевший репутацию исправительного учреждения(37).

Через три месяца, получив из дома известие о болезни жены, опальный пастырь покидает место ссылки. Матушка настрадалась так, что надежда на ее выздоровление была невелика: Голиков причастил ее, исповедовал, а епархиального владыку о своем побеге уведомил телеграммой. Последний, вопреки настоянию губернатора, не стал преследовать беглеца, более того — позволил ему до суда остаться в Шелтомеже.

9 ноября 1906 года суд приговорил Голикова к шести месяцам крепости, местом заключения назначили все ту же Нилову пустынь. А в Рождественский пост в скандальный приход пожаловал сам архиепископ и стал увещевать Голикова покаяться перед крестьянами. И вновь они встали на защиту своего батюшки: вину его признать отказались и даже упросил и главу епархии разрешить ему последнюю службу. Храм в тот день был забит до отказа. В январе 1907 года осужденного священника препроводили «по месту назначения».

Нашлись у Голикова и последователи. Еще в середине декабря 1905-го разгорелся скандал вокруг священника села Гнездово Старицкого уезда о. Иоанна Успенского. Молодой настоятель прихода, также из разряда беднейших(38), согласно донесениям, пропагандировал идеи Крестьянского Союза(39). 25 декабря того же года попал в острог дьякон села Лаврова Кашинского уезда (по случайному совпадению) Иоанн Голиков. Ему вменялось в вину распространение крамольного воззвания «Чего хотят люди, которые ходят под красными флагами» и агитация в пользу Всероссийского Крестьянского Союза(40). Примечательно, что местная церковная власть по веками выверенной традиции постаралась поскорее «забыть» об особой остроте данного конфликта: в епархиальном отчете за 1905 год, адресованном в Святейший синод, лишь вскользь было упомянуто о том, что «удалены от места два священника»(41).

Непривычные пастырские деяния отца Андрея вызывали определенное сочувствие делегатов тверского епархиального съезда духовенства (1906). Вопреки ожиданиям власти, они не только не осудили опального священника, но и обратились к местному владыке с просьбой о снисхождении к нему(42). Такой факт весьма симптоматичен. В это время на некоторых епархиальных съездах делегаты все чаще заявляют о своих правах, голосуя вопреки воле всесильных владык. Конечно, далеко не все собрания духовенства осмеливались противопоставлять коллегиальные решения мнению начальства(43). Да и в Тверской губернии единодушие пастырей, не получив одобрения сверху, уступило место каноническому «смирению», а в результате возобладал привычный порядок принятия решений. Возможно, это оказалось связано с тем, что революция пошла на убыль.

Чтобы побыстрее забыть перипетии «смуты уездного масштаба», сочли за благо Голикова по окончании срока заключения выслать на десять лет в Волынскую губернию(44). Кстати сказать, эти места также были известны своими радикальными настроениями - только правыми. Ну а Крестьянский Союз в Бобровской волости власти закрыли, а полицмейстеру Твери и уездным исправникам тверской губернатор предписал запретить любые крестьянские собрания(45).

Однако на этом одиссея отца Андрея не закончилась. После Февральской революции ему довелось служить во Всероссийском земском союзе (отдел Юго-Западного фронта). Более того, земляки заочно выбрали отца Андрея членом Бежецкой земской управы, а по возвращении в Шелтомежь в августе 1917 года — председателем волостного земского собрания. Эти обязанности, по его словам, он выполнял «до момента октябрьской революции, но участия в ней не принимал»(46), затем некоторое время служил волостным статистиком, являлся корреспондентом местной газеты, наконец, вновь возглавил приход. Из документов 1920-х годов следует, что Голиков получил даже чин протоиерея(47). В общем, это был редкий прецедент подлинно духовного, лишь по случайности пересекшегося с «политикой», служения интересам общества. * * *

Итак, создать мужицкую республику в «одной отдельно взятой волости» так и не удалось. Но эта весьма показательная попытка свидетельствует о прочной укорененности в народном сознании мифа о «республике с хорошим царем». Священники, «понимавшие» крестьян, становились их вожаками. Активизация духовенства способствовала укреплению их связей с определенной частью крестьянства. При этом для последних второстепенными были политические ориентации батюшек: если он входил в партийные объединения монархического типа, то прихожане обычно оказывались на правом фланге революции; склонялся священник «влево» - и это находило понимание крестьян, особенно в тех случаях, когда служители культа разделяли аграрные интересы своих прихожан.

Почему же бывший (и, очевидно, «лояльный») «революционер» Андрей Голиков оказался опасен для большевистских властей? Формально в 1930 году, в разгар коллективизации, они страшились не только тени эсеровщины, но и малейшего намека на возможность организованного — пусть пассивного — крестьянского протеста. В любом случае, уцелей вечно опальный священник в начале 1930-х, в 1937-1938 годах он был бы обречен: практически все служители культа с «сомнительным прошлым» получали тогда расстрельные приговоры.

В 1989 году Андрея Ивановича Голикова реабилитировали «милостию власти» — хлопотать о нем, увы, оказалось некому, хотя многотрудная жизнь его была всецело посвящена людям.

Примечания

(1). Тверской центр документации новейшей истории (далее — ТЦДНИ). Ф. 7849. Д. 21182-д.Л. 97 об.

(2). См.: Политическая агитация. 1985. N 2-22.

(3). ГА РФ. Ф. 102. ДП 00. 1905. Д. 1800. Ч. 8. Л. 29; ГАТО. Ф. 927. Оп. 1. Д. 336, 552, 769, 975, 975-а, 980-а.

(4). ГАТО. Ф. 56. Оп. 1. Д. 12608. Л. 48, 93; Ф. 160. Оп. 1. Д. 34393. Л. 17, 22 об., 141,146.

(5). Тверские епархиальные ведомости (далее — ТЕВ). 1905. N 7. С. 77-79.

(6). ТЕВ. 1905. N7. С. 162-164.

(7). См.: Тверское Поволжье. 1907. N 112, 114,135,239,256.

(8). ГАТО. Ф. 927. Оп. 1. Д. 899. Л. 2;

Д. 1170. Л. 9-10; Ф. 800. Оп. 1. Д. 4821. Л. 164.

(9). ГАТО. Д. 975. Л. 101-102.

(10). См.: ГАТО. Ф. 102, 661.

(11). ГАТО. Ф. 661. Оп. 1. Д. 49. Л. 206 об.

(12). Как один из эпизодов участия духовенства в революции 1905 г. этот инцидент упоминается в монографии П. Н. Зырянова. См.: Зырянов П. Н. Православная церковь в борьбе с революцией 1905-1907 гг. М. 1984. С. 132.

(13). ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21182-д. Л. 97.

(14). Церковный вестник. 1906. N 18. С. 593.

(15). Тверской епархиальный статистический сборник (далее — ТЕСС). Тверь. 1901. С. 372.

(16). Там же.

(17). Отчет о состоянии Тверской епархии за 1905 ГОД//РОССИЙСКИЙ государственный исторический архив (РГИА). Ф. 796. Оп. 442. Д. 2119. Л. 22.

(18). ТЕСС. С. 372,374.

(19). ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21182-д. Л. 97 об.

(20). Там же.

(21). Платов В. С. Революционное движение в Тверской губернии. Калинин. 1959. С. 73.

(22). ГАТО. Ф. 56. Оп. 1. Д. 12646. Л. 1.

(23). ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21182-д. Л. 97.

(24). ГАТО. Ф. 56. Оп. 1. Д. 12646. Л. 1 об.

(25). Церковный вестник. 1906. N 18. С. 593.

(26). ГАТО. Ф. 56. Оп. 1. Д. 12646. Л. 7-7 об.

(27). РГИА. Ф.797. Оп.75. Д. 28.

III отд. Л. 91. ГАТО. Ф. 56. Оп. 1. Д. 12646. Л. 10.

(28). ГАТО. Ф. 56. Оп. 1. Д. 12646. Л. 10-10 об.

(29). Там же. Ф. 927. Оп. 1. Д. 980-а. Л. 77 об.

(30). РГИА. Ф. 797. Оп. 75. Д. 28. III отд. Ст. V. 1905. Л. 97.

(31). Церковный вестник. 1906 г. N 18. С. 593.

(32). Полный православный богословский энциклопедический словарь. Репринт, изд. М. 1992. Т. 2. Ст. 2380.

(33). ГАТО. Ф. 56. Оп. 1. Д. 12646. Л. 12-15.

(34). Там же. Л. 16.

(35). См.: Церковный вестник. 1906 г. N 18. С. 592-594.

(36). ГАТО. Ф. 56. Оп. 1.Д. 12646.

Л. 25. Голиков же был убежден, что высылка — инициатива архиепископа Алексия

(37). См.: Церковный Вестник. 1906. N 21. С. 698-699.

(38). ГАТО. Ф. 160. Оп. 1. Д. 32331. Л. 5.

(39). ГАТО Д. 11902. Л. 1-10.

(40). ГА РФ. Ф. 102. ДП 00. 1905. Д. 227. Л. 40 об.

(41). РГИА. Ф. 796. Оп. 442. Д. 2119. Л. 21.

(42). Церковный Вестник. 1906. N 26. Ст. 857.

(43). См.: Церковные Ведомости. 1907. N 1-26; «Прибавления к «Церковным Ведомостям». 1907. N 1-26.

(44). ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21182-д. Л. 97 об.

(45). Тверской край в XX веке. Документы и материалы. Выпуск I. 1895-1907 гг. Тверь. 1994. С. 139.

(46). ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21182-д. Л. 97 об.

(47). ГАТО. Ф. Р-478. Оп. 1. Д. 112. Л. 102.


Навигация

Система Orphus