Сайт создан по благословению Высокопреосвященнейшего
Митрополита Тверского и Кашинского Виктора

Архипастырское служение в Санкт-Петербурге митрополита Антония (Вадковского)

Бывший архиерей Антония (Вадковского), епископ казанский Палладий (Раев), ставший митрополитом петербургским в 1892 году, умер в 1898 году, и Вадковский был назначен на его место. 25 декабря 1898 года возведен в сан митрополита и назначен митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским и священно-архимандритом Свято-Троицкой Александро-Невской Лавры. С 1898 года – постоянный, а с 9 июня 1900 года – первенствующий член Святейшего Синода (22 апреля 1906 года избран членом Государственного Совета). Почётный член Петербургской АН (1899); почётный член Казанской, Московской и Петербургской Духовных Академий (1892), Императорского Православного Палестинского общества (1893), доктор церковной истории (1895)[1]. В 1892 году высокопреосвященный Антоний избран был почетным членом Казанской, Московской и Петербургской Духовных Академий, в 1893 году – Женского Патриотического, Императорского Православного Палестинского общества. С 1887 года он состоял с соизволения Государыни императрицы почетным членом Санкт-Петербургского Совета детских приютов. В 1893 году Казанская Академия удостоила высокопреосвященного Антония за его ученые труды высшей ученой степени – доктора церковной истории, в которой он утвержден Святейшим Синодом в 1895 году.

Его возвращение в Петербург было радостью для городского духовенства. Пребывание на посту ректора академии сделало его очень популярным, а теперь, когда он стал митрополитом, духовенство надеялось, что его деятельность проявится в еще более широком масштабе. Ни один русский архиерей XIX века, за исключением митрополита московского Филарета (Дроздова, 1782 – 1867), не пользовался таким влиянием и уважением. Вскоре после возвращения в Петербург Антоний произвел переполох, обратившись к правительству с просьбой дать амнистию нескольким политическим заключенным, и среди них Михаилу Новорусскому, сообщнику Александра Ульянова, брата Ленина, в покушении на царя Александра Третьего в 1886 году. Новорусский сидел в Шлиссельбургской крепости, и посещение его и других Антонием удивило общество и насторожило царскую охранку. Студенты, духовенство и народ были в восторге от скромности и простоты Антония. Гости, приглашенные к его столу, бывали поражены простой монашеской пищей и всем стилем жизни митрополита, которые не соответствовали высоте его положения. Подарки, которые получал митрополит, иногда в тысячах рублей, он немедленно раздавал нуждающимся студентам и священникам, а также на прочие благотворительные цели. Любил владыка открывать новые приходы в растущих новостройках города и приходские школы, где могли учиться и воспитываться в церковном духе дети рабочих.[2]

Позднее митрополит Евлогий (Георгиевский) говорил, что «за немногими исключениями, пышно-пустая петербургская аристократия была средоточием всевозможных политических, церковных и карьерных интриг. Некоторые представители высшего духовенства к ней тянулись. В стороне стоял Петербургский митрополит Антоний. Он целомудренно и скромно шел своим путем, не впутываясь в сеть карьерных домогательств, козней и интриг. А вся атмосфера была ими насыщена»[3]. Владыка тяготился придворной атмосферой. Митрополит Петербургский Антоний (Вадковский) как-то обмолвился: «Я в своей епархии, Петербурге, - не могу самостоятельно назначить не только священника, но и просфорни. Лишь только открывается место, как меня засыпают просьбами, требованиями разные сиятельные лица, не исключая и высочайших особ. И устоять против таких требований часто не хватает сил.[4] Архипастырь кроткий, терпеливый и непамятозлобивый. Широкая христианская любовь и благожелательность, доступность и евангельская простота, неизменное трудолюбие и вдумчивость были отличительными свойствами его души. В личной жизни был очень скромен и прост во всем. Во всех жизненных ситуациях владыка оставался прежде всего человеком по имени Антоний, а уже потом – профессором, величественным иерархом, государственным мужем. Владыка ценил человеческое общение, старых друзей; умел завязывать новые знакомства, не обусловленные его церковно-политическим положением. Например, в конце жизни он крепко подружился со старушкой Марией Павловной Ярошенко, вдовой знаменитого художника-передвижника Н. А. Ярошенко. Сверстница владыки, знавшая всех выдающихся людей России 1860 – 1870-х годов, Мария Павловна была последним звеном, связующим митрополита Антония с его молодостью, с ушедшими людьми и минувшими временами.[5]

Вот несколько бытовых черт, чрезвычайно ярких, отличающих личность иерарха. Оказавшись в Петербурге, митрополит Антоний отменил торжественные трапезы, парадный выезд. Он не имел никогда шелковой рясы и ходил всегда в шерстяной, по тем временам это, конечно, было удивительно – первенствующий иерарх Церкви так аскетичен. Оклад у него по тем временам был немалый: 4 000 – годовое содержание и 25 000 – доля кружечного сбора. Из этих 29 000 сразу шли в благотворительные организации, в которых он участвовал, - 27 000; а 2 000 он, как правило, раздавал клирикам, которые к нему приходили, раздавал всем тем, кто нуждался. При этом митрополит Антоний никогда ни к кому не обращался на «ты», что в церковной среде было необычным. Страх перед архиереем, имевший место во многих епархиях, в Петербургской епархии постепенно проходил, почему и духовенство здесь стало поднимать голову и старалось участвовать в каких-то церковных начинаниях. Он чувствовал за собой поддержку петербургского духовенства, почему и сам, со своей стороны, был так активен. «...Любящий, простой и смиренный был истинный высокий христианин» (сщмч. Философ Орнатский). Его мягкость, открытость, деликатность не мешали ему быть человеком принципиальным в вопросах, касающихся Церкви и веры.[6]

«Разбирая бумаги после него, я нашел больше трехсот писем с просьбой о пособии на бедность и с пометкой на каждом: «выдать 10 руб.», «послать 15», «дать 8» и т. д. Когда я привел в известность эти даяния, для меня ясно стало, почему скончался митрополит Антоний бедным, неимущим. Вот куда, подумал я, уходили его средства: он был нищелюбец! Рядом с этими письмами о пособии, в бумагах оказался ряд прошений от содержащихся в тюрьмах и под стражею, с просьбою к почившему ходатайствовать: то о смягчении участи, то о помиловании, то об отсрочке высылки из столицы и сокращении ссылки. Видимо, и здесь почивший выступал, по примеру древних русских святителей, печальником и ходатаем за всех осужденных, наказанных и заключенных. Вот те дела, которые остались после него здесь, на земле, и с коими он предстал на небе у Судии Господа. Пусть же за его добро земное, за это нищелюбие и печалование, воздает ему Господь добром небесным: в темнице Я был, и ты посетил Меня, наг Я был, и ты одел Меня, голоден, и ты накормил Меня. Да будет же светлой, как он сам был светлый, вечная память святителю нищелюбцу, печальнику за осужденных и наказанных, митрополиту Антонию» (архиепископ Грузии Иннокентий (1862-1913)).

Его деятельность, влияние и положение ярко отразились в показательном свидетельстве о нем, данном обновленческим «митрополитом» Вениамином (Муратовским) на торжественном праздновании пятилетия обновленцев 15 мая 1927 года в докладе «Как и почему я сделался обновленцем»: «Он был в высшей степени скромный, ко всем доброжелательный, - особенно – к обездоленным, бессребреник в истинном смысле этого слова, деликатный, ровный со всеми в обращении, ласковый, но не теряя, однако, своего архиерейского достоинства, ко всем доступный, принимая не только днем, но даже вечером. В течение моего служения при нем я ни разу не видел, с кем бы он говорил повышенным тоном. Никогда его не видели раздраженным. Одевался он всегда в скромную, черного цвета, одежду, ездил в скромной карете. Когда он вступил в управление епархией, то, по ознакомлению с последней, первым долгом почел он обойти все помещения Александро-Невской лавры, начав с послушнических и кончая помещениями викариев. Заметив, что послушники живут скученно в неопрятных келиях, он распорядился последние расширить и отремонтировать заново. Весьма часто, в воскресные и праздничные дни, он имел обычай обедать со всеми монашествующими в братской трапезе. В великие праздники Св. Пасхи и Рождества Христова он имел благочестивый обычай посещать дома заключений, проводя в таковых по нескольку часов, обходя все помещения. Посетил он и не однажды Шлиссельбургскую крепость. Из последней взял себе на поруки одного, кончившего курс в Духовной Академии, предоставив ему одну из своих комнат и полную свободу... Кроме того, он за неимением свободного времени, поручил посещать тюремные больницы одной своей попечительнице, имевшей возможность через эту близость облегчить участь заключенных. Он старался облегчить свободу учащейся молодежи, которая, за свое тяготение к либерализму, подвергалась репрессиям».[7]

Петербургский митрополит стремился поддерживать связи не только с разнообразными людьми; ему довелось много потрудиться для сближения Церквей Востока и Запада. В те времена Католическая церковь, запрещавшая даже совместную молитву с некатоликами, не могла быть партнером в диалоге Церквей. Но старокатолики, отколовшиеся от Католической церкви из-за непризнания догмата о безошибочности Папы Римского, настойчиво искали соединения с Православием. В 1893 – 1898 гг. Антоний возглавлял образованную в связи со стремлением старокатоликов к соединению с РПЦ синодальную комиссию по старокатолическому вопросу. Деятельность комиссии отличалась открытостью к богословскому диалогу и в то же время безусловным желанием сохранить православное вероучение во всем, в частности в экклезиологии, по которой обнаружились серьезные расхождения со старокатоликами, придерживавшимися несостоятельной «ветвей теории». В отличие от некоторых русских богословов (Н. А. Смирнова, А. А. Киреева) Антоний считал канонический статус старокатолической Церкви ущербным, устранение Filioque – обязательным условием соединения. Взгляды А. на этот вопрос наиболее полно раскрыты в «Ответах Санкт-Петербургской комиссии». В Германии Антоний встречался с ведущими деятелями старокатолического движения – еп. Т. Вебером, проф. И. Лангеном, И. Ф. Шульте и др.[8]

Вслед за старокатоликами о соединении с Востоком всерьез заговорили англикане. Российская Церковь, в отличие от Католической, не делала резких и безапелляционных суждений по поводу законности рукоположений в Англиканской Церкви, что позволило успешно начать переговоры. Когда англиканские епископы посещали Россию, их принимали именно как архиереев, и они преподавали благословение народу; архиепископ Йоркский Уильям Маклаган в Петербурге присутствовал при богослужении в алтаре.[9] В 1897 году состоялся исторический визит архиепископа Антония в Англию. Приглашение было по случаю шестидесятилетия королевы Виктории. Это был первый визит такого высокопоставленного иерарха Русской Православной Церкви в Англию, а тогда стоял вопрос и о диалоге с англиканами. Его личность произвела очень благоприятное впечатление, архиепископ Антоний получил докторские степени Кембриджского и Оксфордского университетов, самых главных университетов в Англии. Он проявил себя не только дипломатом, он проявил себя также и богословом, способным вести очень конструктивный диалог с инославными, свидетельствовать о Православии в стране, в которой, действительно, чрезвычайно сложно было поколебать протестантские устои. Тем не менее, пребывание в Англии Антония (Вадковского) открыло для него сердца многих англичан, с которыми он общался; это была очень успешная поездка.[10]

Под руководством митрополита Антония было предпринято доскональное богословское исследование всех вопросов, разделявших православных с англиканами и старокатоликами. Владыка испытывал больше симпатий по отношению ко вторым, каноничность англиканской иерархии вызывала у него некоторое смущение, и он соглашался лишь на условное признание ее законности. Тем не менее, владыка Антоний не спешил с выводами и настаивал на продолжении работы. На Западе труды петербургских богословов вызвали большой резонанс, имя архиепископа Антония стало известно во всем мире. Труды сторонников церковного единства не привели ни к каким конкретным результатам. Причин тому было несколько – косность бюрократического аппарата Российской Церкви, недопонимание западными христианами позиции православной стороны, вынужденный разрыв всех связей после 1917 г. Тем не менее, вклад владыки Антония в дело сближения христиан Востока и Запада не должен быть забыт. Христос не разъединяет, но соединяет, собирает рассеянных чад Божиих; митрополит Антоний понимал это значительно лучше многих своих современников.[11]

Владыка старался не допустить опрометчивых шагов по отношению к Л. Н. Толстому, чей уход от кафолического Православия стал грозным предвестием крушения всех связей между государственной Церковью и либерально настроенным обществом. Столичный митрополит Антоний именно тогда, в конце 1900 г., в частных беседах откровенно признавался, что прямое и гласное отлучение Толстого было бы лучше всего. 11 февраля 1901 г. он направил Победоносцеву письмо, в котором заявлял, что в Синоде все пришли к мысли о необходимости обнародования синодального суждения о графе. Но Победоносцев с самого начала был против синодального акта и даже после его опубликования остался при своем мнении. Определение о Толстом предполагалось напечатать в номере «Церковных Ведомостей» накануне недели торжества православия. Об этом неоднократно заявлял и один из главных инициаторов «отлучения» писателя – Санкт-Петербургский митрополит Антоний (Вадковский). Как известно, в Православной Церкви обряд отлучения совершается именно в неделю торжества православия – в воскресенье первой седмицы Великого Поста. В 1901 г. этот день выпадал на 18 февраля. Однако определение появилось позднее – 20-22 февраля.[12] Антоний продолжал надеяться на покаяние писателя. Толстой спокойно встретил определение Синода – церковную иерархию он не уважал, считая архиереев послушными исполнителями воли Победоносцева. По-другому оценили состоявшееся "отлучение" многие представители русской интеллигенции, сами давно прекратившие жить церковной жизнью. В православном государстве, каковым de jure считалась Россия, отпадение от Церкви воспринималось не только как религиозный, но и как политический акт. Даже Софья Андреевна, супруга писателя, осудила решение Синода, написав столичному митрополиту Антонию, что ее "горестному негодованию" нет пределов. Толстая, зная отношение мужа к Церкви и будучи верующим человеком, казалось, не должна была так "бурно" реагировать на решение Синода. Однако в православном государстве подобное решение воспринималось прежде всего как вердикт о государственной неблагонадежности, что не могла не почувствовать и на что не могла не отреагировать Софья Андреевна. В ответ на обвинения графини С. А. Толстой в адрес «карающих и отлучающих» церковных пастырей А. написал 2 письма (16 марта 1901 и 11 февр. 1902), в которых подробно разъяснил позицию Церкви: «Напрасно Вы упрекаете служителей Церкви в злобе и нарушении высшего закона любви, Христом заповеданной. В синодальном акте нарушения этого закона нет. Это, напротив, есть акт любви, акт призыва мужа Вашего к возврату в Церковь и верующих к молитве о нем».[13]

Сама форма Определения – свидетельство об отпадении Толстого от Церкви – является плодом редакторской работы митрополита Антония (первоначальный вариант обер-прокурора Победоносцева представлял собой не свидетельство, а отлучение). Но мистическая интуиция любви, собирающей людей в единую святую Церковь, привела владыку позднее к сожалению о том, что Определение вообще было выпущено. Митрополиту Антонию очень хотелось отменить ежегодные анафематствования в первое воскресенье Великого Поста.[14]

Митрополит Антоний посылал впоследствии Толстому личное письмо, умоляя примириться с Богом и Его Церковью. Митрополит Антоний (Вадковский) телеграфировал Епископу Калужскому Вениамину (Муратовскому) и предложил ему направить к уже больному Толстому оптинского старца Иосифа. Но так как сам преп. Иосиф был в это время тоже болен, к писателю поехал скитоначальник преподобный старец Варсонофий.[15]

Особенно озабочен был владыка Антоний отходом от Церкви русской интеллигенции. Он считал, что ее недовольство направлено больше на политический строй, чем на учение и традиции Церкви. Он пользовался своим положением для обновления христианской традиции и очень сожалел о том, что практически ни одно движение за социальные реформы за последние шестьдесят лет не имело религиозной ориентации, хотя множество революционеров, в том числе и он сам, были детьми священников. Реформаторам казалось, что Церковь была рукой государства, поэтому они считали ее ненужной, даже вредной в деле социального прогресса. К началу века узкий атеистический монизм уже терял свою привлекательность. Молодое поколение интеллигенции считало материализм неудовлетворительным учением. Люди искали более глубокого понимания психологии человеческой личности и ее места во вселенной, и владыка Антоний был убежден, что интеллигенция найдет себя в лоне православной Церкви. Проблема была в том, чтобы сблизить интеллигенцию и традицию. Перед студентами академии митрополит поставил задачу постараться понять нравственную и общественную идеологию не церковного мира и сделать это понимание задачей Церкви. Он чувствовал, что Церковь должна отказаться от непонятного языка и начать понимать язык и мышление мира.[16]

С мыслями Антония соглашалась группа молодых деятелей мира искусств, которые устали от позитивистского материалистического мировоззрения последних сорока лет. Некоторые из них, в том числе связанные с литературным журналом «Мир искусства», который стал выходить в 1889 году под редакцией балетмейстера Сергея Дягилева (1827 – 1919), начал и устраивать встречи между ними и представителями Церкви, профессорами и студентами духовной академии.[17] Так, определенная часть светской интеллигенции искала контактов с духовенством. В качестве яркого примера этого следует указать на проходившие в столице с ноября 1901 г. религиозно-философские собрания с участием известных религиозных публицистов, представителей русской литературы, культуры, профессуры духовной академии и университета, а также представителей священнослужителей. Среди инициаторов этих собраний, нашедших поддержку у санкт-петербургского митрополита Антония (Вадковского), были «богоискатели» Д. С. Мережковский, Д. В. Философов, В. В. Розанов, З. Н. Гиппиус и др.[18]

8 октября 1901 года членов-учредителей РФС – Д. С. Мережковского, З. Н. Гиппиус, В. А. Тернавцева, Н. М. Минского, В. В. Розанова, Д. В. Философова, Л. С. Бакста и А. А. Бенуа – в Александро-Невской Лавре принял митр. Антоний (Вадковский).[19] До приема обсуждался вопрос, подходить или не подходить под благословение – и как это производить, лобзать или не лобзать руку иерея. Бенуа вспоминал: «Происходило это наше «сретение» зимой, при свете довольно тусклых, по углам горевших ламп. Его высокопреосвященство принимало нас в просторной гостиной митрополичьих покоев, куда нас провел молодой монах по довольно внушительной парадной лестнице, через большой зал в два света, сохранивший декорозу XVIII в., и через ряд ужасно неуютных и типично «казенных» хором. Митрополит занял место в углу тяжелого дивана красного дерева. Мы расположились по массивным, неповоротливым креслам, обступившим овальный стол, накрытый цветной скатертью. По натертым до зеркального блеска полам лежали узкие половички-дорожки, большие окна были заставлены тропическими растениями, что усиливало впечатление старинности и провинциальности. Не помню, были ли по стенам картины, но возможно, что где-то висел портрет государя, а также развешаны изображения предшественников митрополита Антония».[20]

Митрополит угощал чаем со сдобными кренделями, сайками и плюшками. Мережковский и Минский «изложили его высокопреосвященству наши вожделения и надежды, и главную среди них надежду на то, что духовные пастыри не откажутся принять участие в наших собеседованиях».[21] Митрополит благосклонно выслушал «вожделения и надежды» богоискателей, в том числе и надежду на то, что пастыри не откажутся принять участие в планируемых собеседованиях. О том, какая роль отводилась этим собеседованиям можно судить хотя бы по тому, что на аудиенции у владыки присутствовали не только православные, но, например, католик Бенуа. Доброжелательный прием, видимо, не мог состояться без поддержки В. М. Скворцова, чиновника особых поручений, состоявшего при обер-прокуроре Святейшего Синода. З. Н. Гиппиус подчеркивала, что все было устроено с его немалой помощью: имевшей в качестве миссионера репутацию гонителя сектантов и старообрядцев, Скворцов жаждал оправдаться перед интеллигентскими кругами, почему и был чрезвычайно активен в деле сближения Церкви с интеллигенцией. Митрополит обещал свою поддержку. После аудиенции «более всего разговору было о поразившем нас белом клобуке с бриллиантовым крестом и о красоте и величественно ласковой осанке митрополита Антония».[22]

По словам Бенуа, аудиенция у столичного митрополита была испрошена через служившего в Святейшем Синоде В. А. Тернавцева, в дальнейшем, с 1907 года, занимавшего должность чиновника особых поручений при обер-прокуроре. Разношерстную компанию приняли в Александро-Невской Лавре с видимым любопытством. Начатое богоискателями дело вызвало настоящую сенсацию в русском образованном обществе и естественно способствовало появлению у интеллигенции интереса к проблемам церковного мира, до этого практически ей неизвестного. Со своей стороны, власти разрешали собрания в надежде на «обращение» интеллигенции, то есть с миссионерскими целями.[23] «Интеллигенты же ожидали от Церкви нового действия, ожидали новых откровений, еще нового завета».[24]

На заседании присутствовали архимандрит Сергий Страгородский (ректор академии), архимандрит Феофан Быстров (инспектор академии) и ряд профессоров. Как видим, присутствовал довольно внушительный подбор личности, религиозных и светских, у которых было много общего – взгляды на идеологическое и нравственное будущее России. К ужасу более консервативных деятелей Церкви, таких, как протоиерей Михаил Семенов и архимандрит Антонин Грановский (1865 – 1928), цензор Петербургской Духовной Академии, многие профессора и студенты академии соглашались с представителями светской интеллигенции в таких вопросах, как место женщины в обществе, изменения в законах бракосочетания, необходимость изменения соответствующих церковных и гражданских параграфов брачного права, религиозная свобода, свобода совести и устаревшее законодательство о внебрачных детях. Участники живо обсуждали вопрос громоздкого церковного управления и его подчинения государству. Это было одной из причин сомнительного положения Церкви в обществе. Мыслящие и образованные церковные деятели, например А. В. Карташев (1875 – 1960), профессор церковной истории духовной академии, или отец Александр Брильянтов, богослов, занявший кафедру покойного В. В. Болотова в 1900 году, выразили убеждение, что лишь церковный Собор сможет вывести Церковь из данного положения.[25]

Диспуты Общества создали сенсацию в светской и церковной печати, которая занимала ее страницы месяцев восемнадцать. Интерес к деятельности Общества был так велик, что это не понравилось обер-прокурору, особенно когда диспуты коснулись церковного управления. Наблюдатель Победоносцева на диспутах В. М. Скворцов (1869 – 1932) убеждал обер-прокурора запретить Общество. На этом же настаивал и протоиерей Иоанн (Сергиев) Кронштадтский (1829 – 1908), любимый народом проповедник и чудотворец, по молитвам которого совершались исцеления. Влиятельные государственные чиновники тоже требовали запрета Общества, и 5 апреля 1903 года обер-прокурор положил диспутам Общества конец.[26]

Но все-таки результаты деятельности РФО стоит признать не особо удачными. Владыка Евлогий (Георгиевский) передает слова, сказанные митрополитом Антонием от лица русских архиереев обер-прокурору Синода В. К. Саблеру: «Знаете, Владимир Карлович, мы вас любим, но у нас камень за пазухой против засилья обер-прокурора»[27]. Скованность митрополита Антония в самом главном, в его епископском служении – трагедия этого прекрасного человека. Светские богоискатели мечтали о церковной интеллигенции, соединившей веру и культурно-социальное творчество, ожидали мирян, мало-мальски свободных от государственного контроля. Но вряд ли вчерашние марксисты и нынешние богоискатели лелеяли мысль о поиске единомышленников среди высших иерархов государственной Церкви. Издавна интеллигенция склонна была искать живое слово скорее в келье старца-духоносца, нежели в консистории.[28] Существенным является и другое обстоятельство. Владыка твердо уходил от всякого участия в сиюминутной политике, отстаивая духовную независимость и аполитичность Церкви. Булгаков, с его напряженным исканием синтеза церковности и общественной деятельности, мог этому и не сочувствовать. Вспомним также, что епископы Русской Церкви, в том числе и митрополит Антоний, не смогли дать прямой ответ на вызов истории, брошенный грозными событиями первых пяти лет ХХ в. Произносились проповеди, Синод издавал те или иные документы, но вокруг этих текстов уже была пустота. Церковные власти были неспособны говорить, как «власть имеющий», а многих религиозных философов, волновала именно новая роль христианства в истории, определенная Господом в притчах о закваске и свече на подсвечнике (Мф 5: 15, 13: 33; Мк 4: 21; Лк 8: 16, 11: 33, 13: 20-21).[29]

Известно, что отношения знаменитого харизматика и чудотворца, протоиерея Андреевского собора в Кронштадте, св. Иоанна со своим петербургским епархиальным начальством складывались неровно. В частности, деятельность святого вызывала раздражение митрополита Исидора (Никольского) (1799 – 1892 гг.). О митрополите Антонии биограф Кронштадтского пастыря сообщает, что тот завидовал славе о. Иоанна и даже... ненавидел его. В качестве подтверждения указывают на некоторые попытки митрополита Антония стеснить действия поклонников св. Иоанна. Само по себе это не говорит ни о зависти, ни, тем более, о ненависти. Заметим, что митрополита Антония и св. Иоанна никогда не разделяла в жизни глухая стена. Зная митрополита Антония, который пребывал в Петербурге с 1885 г., Иоанн Кронштадтский послал поздравление его матери, когда владыку назначили на Петербургскую кафедру. Св. Иоанна неоднократно приглашали сослужить митрополиту Антонию, в частности, при освящении церквей. В 1902 г. владыка Антоний в сослужении Иоанна Кронштадтского освящал главный храм Иоанновского женского монастыря на Карповке, а в 1908 г., накануне погребения святого, освятил его церковь-усыпальницу, приготовленную о. Иоанном заранее. И все же слухи о трениях между митрополитом Антонием и Иоанном Кронштадтским не беспочвенны. Прежде всего, митрополит Антоний далеко не всегда и не во всем шел навстречу поклонникам св. Иоанна Кронштадтского.[30] То есть негативное отношение относилось к нездоровой части окружения протоиерея.

Владыку не могла не беспокоить политическая позиция Иоанна и его роль в деятельности «русской правой». Можно спорить о том, насколько продуманным и последовательным был либерализм митрополита Антония, но дело в конечном счете даже не в политических взглядах. Для него никогда не мог быть приемлем сам дух “черной сотни”. Митрополит Антоний отказался не только освящать знамена “Союза русского народа”, но даже присутствовать на его собраниях. А. И. Дубровину, создателю и главе Союза, владыка Антоний прямо объявил, что считает его приверженцев террористами. После этого черносотенные газеты начали кампанию травли митрополита. А. И. Дубровин обвинял митрополита в сочувствии к революции. В открытом письме в газ. «Русское знамя» от 5 дек. 1906 г. Дубровин обвинял Антония в дружбе с С. Ю. Витте, воспитании «32 бунтовщиков-архиереев», обращении «Церковного вестника» и «Церковного голоса» в органы революционной печати и т. д. Поводом для обвинений послужило и то, что Антоний по своему великодушию иногда брал под защиту тех клириков, которым грозили неприятности ввиду их либеральных политических взглядов (еп. Антонина (Грановского), свящ. Г. Петрова), а также студентов духовных школ, замешанных в революционном движении. Из-за этого впоследствии обновленцы без оснований ссылались на Антония как на архипастыря, якобы сочувствовавшего им. Антоний не ответил на обвинения, отказался лично освящать хоругвь и знамя «Союза русского народа», свою позицию изложил в письме к обер-прокурору П. П. Извольскому.[31] Поток грязной клеветы и оскорблений был до такой степени неприличен, что, в конце концов, Дубровин был вынужден вновь посетить владыку, на этот раз – чтобы просить у него прощения.[32] Несколько раньше архиеп. Николай (Зиоров), архиеп. Антоний (Храповицкий), еп. сщмч. Серафим (Чичагов), еп. сщмч. Ермоген (Долганёв) сделали попытку добиться удаления Антония из Синода, однако их план не удался. В разгар травли Антония многие архиереи его поддержали.[33] С. А. Нилус в своих январских записях 1909, повествуя о совершении в Петербурге в Александро-Невской лавре с молчаливого согласия митрополита Антония (Вадковского) освящения великой агиасмы на кипяченой воде, восклицал, обвиняя владыку в грехе.

Что же касается св. Иоанна Кронштадтского, то он согласился стать почетным членом “Союза русского народа” и в отличие от митрополита, освятил знамена погромщиков. По-видимому, о. Иоанн считал, что в битве с демоническими “темными силами”, в битве за веру и царя хороши все средства. Петербургский митрополит, неизмеримо ближе стоявший к реальным политикам, имел возможность более трезво оценивать политическую ситуацию, не мифологизируя ни врагов, ни сторонников государственного строя. Именно поэтому обвинение владыкой “Союза русского народа” в терроризме не было пустой фразой. Митрополит Антоний должен был серьезно обеспокоиться появлением в рядах праворадикальной организации всероссийски известного харизматика, способного повести за собой многие тысячи человек. Если добавить к этому, что митрополит Антоний как правящий архиерей нес ответственность за деятельность св. Иоанна, но реально не имел возможности никак на него влиять, проблемы во взаимоотношениях его и о. Иоанна становятся ясны. Остается только добавить, что сам владыка (так же, как и св. Иоанн) был монархистом, но в духе все того же идеализма людей 60-х годов.[34]

Государь Император Николай II, являвшийся в соответствии с Основными Законами Российской Империи «Верховным защитником и хранителем догматов господствующей веры» объявил К. Н. Победоносцеву поставить вопрос на заседании Синода об организации открытия мощей преподобного Серафима Саровского.[35] Искреннее участие Государя в деле, представленном ему архимандритом Серафимом (Чичаговым), не только избавило будущего святителя от кар, которые бы не преминул воздвигнуть на него обер-прокурор, но и вынудило последнего не препятствовать Святейшему Синоду в изучении вопроса о канонизации преподобного Серафима. Тем не менее, авторитет П. Победоносцева для членов Синода был столь бесспорен, что лишь митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский) решился поддержать идею об открытии мощей Преподобного. И все же по настоянию Государя в августе 1902 г. комиссией во главе с будущим священномучеником митрополитом Московским Владимиром (Богоявленским), в которую входил и архимандрит Серафим, было осуществлено предварительное освидетельствование мощей преподобного Серафима. 29 ноября 1902 г. во исполнение Высочайшего повеления, возлагавшего на архимандрита Серафима «заведование всеми подготовительными мерами по возведению помещений для приюта той массы богомольцев, которая, по всем вероятиям нахлынет к месту прославления Отца Серафима», ему пришлось взять на себя большую часть организационно-хозяйственных мероприятий, связанных с канонизацией Преподобного.[36] 29 января 1903 года Святейший Синод поручил преосвященному Антонию, митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому, совместно с преосвященным Тамбовским Дмитрием и Нижегородским На-зарием совершить в 19 день июля 1903 года торжественное открытие мощей преподобного отца Серафима Саровского Чудотворца. «17 июля в 6 часов вечера в Саров прибыли государь Император и государыня Императрица Мария Федоровна. У ворот святой обители митрополит Санкт-Петербургский Антоний встретил их Величества крестным ходом и приветствовал государя императора следующей речью: «Святая обитель Саровская приветствует Тебя, Благочестивейший Государь, прибывший ныне сюда принять молитвенное участие в торжестве прославления великого его подвижника приснопамятного старца иеромонаха Серафима. И все великое множество собравшегося здесь народа православного радуется встретить Царя, вместе с ним молящегося. Гряди же с миром, Государь, в святую обитель сию и молитвами угодника Божия да будет благословенно от Господа вхождение твое».[37] Это официальное звено событий канонизации св. Серафима Саровского, где как и полагается яркой фигурой был владыка Антоний. Но тогда же произошло сейчас редко упоминаемое действо, в котором митрополит Антоний проявил себя как истинный богослов и пастырь.

11 января 1903 г. комиссия под председательством митрополита Московского Владимира (Богоявленского) в составе 8 человек (в том числе и включая о. Серафима Чичагова) освидетельствовала мощи саровского старца, о чем был составлен секретный рапорт. Однако вскоре результаты работы комиссии стали известны в широких кругах российского общества, весьма далеких и от религии, и от Церкви. В столице появились откровенно антицерковные прокламации, сообщавшие о тлении мощей и на этом основании оспаривавшие святость старца Серафима Саровского. В результате, церковные власти вынуждены были предпринять не предусмотренные ими заранее шаги.[38] Начиная с марта, церковная печать стала обращаться к теме тления святых мощей, пытаясь предотвратить возникший соблазн. Петербургский митрополит Антоний (Вадковский), единственный из архиереев-членов Синода безоговорочный сторонник канонизации, решил, что в сложившейся ситуации молчание церковных властей безответственно. И он принял беспрецедентный шаг. В июне 1903 г. митрополит Антоний опубликовал в «Церковных ведомостях»[39] акт освидетельствования мощей, который до того был засекречен, и свое «Необходимое разъяснение». Митрополит Антоний (Вадковский) писал: «В гробу обретен ясно обозначившийся под остатками истлевшей монашеской одежды остов почившего старца. Тело предалось тлению»[40]. В «Необходимом разъяснении» владыка Антоний объяснял критерии святости человека, приводил богословские и исторические аргументы, в частности, ссылался на древнюю и современную практику Греческой Церкви. Митрополит твердо настаивал на том, что для канонизации святого нетление тела не имеет решающего значения.[41] Эти беспрецедентные публикации произвели удручающее впечатление на верующих (в 1865 т., например, Св. Синод принял меры, запрещающие опубликование в журнале «Русский архив» «подлинного дела об открытии в 1757 г. мощей св. Дмитрия Ростовского»). Один архимандрит, участвовавший в Саровских торжествах, сообщил о слухах среди паломников, что мощи Серафима «оказались не все нетленными», хотя еще совсем недавно они были целыми. «Это Господь послал нам за грехи наши», - говорили паломники. Понятно, такие слухи не могли не отразиться на авторитете церкви[42]. Хотя в данном случая поступок митрополита Антония более чем разумен с позиций церковной икономии.

И еще некоторые отдельные факты, в принципе не связанные сами по себе, но ярко отражающие необыкновенную и человечную личность митрополита Антония. Обращаясь к царю в связи с началом русско-японской войны, митрополит Антоний (Вадковский) заявил от имени духовенства и монашества: «Располагай нами и имуществом нашим» (Церковный вестник, 1905, № 1, с. 4). Монастыри, например, пожертвовали в казну на ведение этой войны 2,5 миллиона рублей.[43]

Митрополит Антония был чрезвычайно критично настроен к всесильному временщику Григорию Распутину. Председательствовавший в Синоде митрополит Антоний (Вадковский) говорил решительное "нет" всем попыткам посвятить во епископа распутинского протеже, безграмотного монаха Варнаву. Однако стоило митрополиту заболеть, как заместивший его архиепископ Сергий дал добро, и Варнава получил знаки архиерейского достоинства: митру и посох. О докладе Антония Николаю II в начале 1911 г. рассказал в своих мемуарах М. В. Родзянко. Митрополит изложил царю свое критическое мнение о Распутине как личности, недостойной находиться столь близко к царской семье. «Государь с неудовольствием возразил ему, что эти дела его, митрополита, не касаются, так как эти дела его семейные. Митрополит имел твердость ответить: «Нет, государь, это не семейное дело только, но дело всей России. Наследник цесаревич не только Ваш сын, но наш будущий повелитель и принадлежит всей России». Когда же царь вновь остановил владыку, сказав, что он не позволит, чтобы кто-либо касался того, что происходит в его дворце, митрополит, волнуясь, ответил: «Слушаю, государь, но да позволено будет мне думать, что русский царь должен жить в хрустальном дворце, доступном взорам его подданных». Государь сухо отпустил митрополита, с которым вскоре после этого сделался нервный удар, от которого он уже не оправился»[44].

А такт и икономия в церковных отношениях проявились в другом интересном случае – инциденте на Киевском миссионерском съезде 1908 года. Там присутствовало 34 (тридцать четыре) епископа. Такого съезда епископов за последние два-три века на Руси не было. На съезде председателем был назначен (от синода) архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий). И вот на епископском совещании под председательством митрополита Антония Вадковского был поднят вопрос о восстановлении памяти и церковного почитания святой Анны Кашинской. Архиепископ Антоний Волынский просил епископов воспользоваться случаем и, кроме того, от имени 34 епископов написать и подписать воззвание к старообрядцам с предложением обсудить пути примирения с ними. Епископы в ответ долго молчали, и это красноречивое молчание только прерывалось мелким шепотом и сопровождалось недоуменными взглядами. Наконец один из епископов (Владимир Екатеринбургский) начал расспрашивать о том, кто это Анна Кашинская, и с изумлением узнал, что она была двуперстница (то есть почти раскольница). Тогда стали раздаваться следующие вопросы: удобно ли восстанавливать ее церковное почитание ввиду такого обстоятельства… Только доброта и находчивость митрополита Антония Вадковского сгладили впечатление от этого авторитетного архипастырского рассуждения о старообрядчестве; но воззвание к старообрядцам так и не было написано.[45]

В своей Петербургской епархии митрополит Антоний достиг впечатляющих успехов. Совершенно новыми были взаимоотношения архиерея с духовенством. Протоиерей Михаил Чельцов (позднее – новомученик) писал в 1928 г. о том, как дорожил митрополит Антоний желанием приходских священников «почесть не столько за свое право, сколько за обязанность иметь свой голос и судить о делах как епархиальных, так и общецерковных, познать себя в качестве активных помощников правящему епископу... Как духовенство, так и митрополит Антоний стремились лишь к одному: укрепить истинный строй жизни, надлежащую соборность, авторитет и идейную деятельность пастырства, в том числе и даже главным образом – епископата, оживлять всю церковную работу и церковное управление».[46] Но как раз церковная работа и обнаруживает существующие недостатки общего характера. Владыка Антоний не мог не видеть, что препятствием и для благовестия, и для единства народа Божия зачастую оказывался сам статус господствующей Церкви, равно как и некоторые особенности ее внутренней жизни. О церковных реформах все чаще говорили и в среде петербургского духовенства.

Деятельность самого владыки в области церковных реформ была строго продумана, лишена всякой политической конъюнктуры и поставлена на серьезное каноническое и церковно-научное основание. Особенно хорошо это видно из материалов Предсоборного присутствия, работавшего под председательством митрополита Антония в 1906 г. в связи с ожидаемым Поместным Собором. Тему реформирования отношений между государством и Церковью с предоставлением последней больших прав поднимали и славянофилы, и Достоевский, сказавший, что зажатая в обер-прокурорские тиски Церковь пребывает в параличе, продолжил ее и митрополит Антоний Вадковский.[47]

иерей Максим Мищенко

http://acathist.ru


[2] Каннингем Дж. С надеждой на Собор. Русское религиозное пробуждение начала века // Пер. с англ. Г. Сидоренко. – Лондон, 1990. С. 52 – 53.
[3] Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни. // Воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. – М.: Московский рабочий, Издательский отдел Всецерковного Православного Молодежного Движения, 1994.
[4] Шавельский Г., протопресвитер. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. – М., 1996.
[5] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 76 – 91.
[6] См.: Митрофанов Г., протоиерей. История Русской православной церкви. 1900-1927. – С.-П.: Сатис. 2002. С. 27.
[7] Вениамин (Муратовский), митрополит. Как и почему я сделался обновленцем (характеристика митр. Антония) // Вестник Св. Синода Православной Русской Церкви. – М., 1927. № 5/6. С. 15.
[8] Цыпин В., протоиерей. Антоний Вадковский. // Православная Энциклопедия. – Опубликовано на http://pravenc.ru/text/115944.html
[9] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 80 – 85.
[10] Митрофанов Г., протоиерей. История Русской православной церкви. 1900-1927. – С.-П.: Сатис. 2002. С. 27.
[11] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 80 – 85.
[12] Фирсов С. Горький Юбилей. К 100-летию со времени отлучения от Церкви Льва Толстого // НГ-Религии - 2001, №5 (76). C. 8.
[13] Цыпин В., протоиерей. Антоний Вадковский. // Православная Энциклопедия. – Опубликовано на http://pravenc.ru/text/115944.html
[14] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 76 – 91.
[15] Фирсов С. Горький Юбилей. К 100-летию со времени отлучения от Церкви Льва Толстого // НГ-Религии - 2001, №5 (76). C. 8.
[16] Каннингем Дж. С надеждой на Собор. Русское религиозное пробуждение начала века // Пер. с англ. Г. Сидоренко. – Лондон, 1990. С. 53.
[17] Каннингем Дж. С надеждой на Собор. Русское религиозное пробуждение начала века // Пер. с англ. Г. Сидоренко. – Лондон, 1990. С. 53.
[18] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 76 – 91.
[19] Бенуа А. А. Мои воспоминания. Том 2. – М., 1980. С. 291.
[20] Бенуа А. А. Мои воспоминания. Том 2. – М., 1980. С. 291 – 292.
[21] Бенуа А. А. Мои воспоминания. Том 2. – М., 1980. С. 291.
[22] Бенуа А. А. Мои воспоминания. Том 2. – М., 1980. С. 291.
[23] См.: Фирсов С. Русская Церковь накануне перемен. (Конец 1890-х – 1918 гг.). – М.: Круглый стол по религиозному образованию и диаконии, 2002. С. 109.
[24] Флоровский Г., протоиерей. Пути русского богословия. – Вильнюс, 1991. С. 470.
[25] Каннингем Дж. С надеждой на Собор. Русское религиозное пробуждение начала века // Пер. с англ. Г. Сидоренко. – Лондон, 1990. С. 55.
[26] Каннингем Дж. С надеждой на Собор. Русское религиозное пробуждение начала века // Пер. с англ. Г. Сидоренко. – Лондон, 1990. С. 56.
[27] См.: Евлогий (Георгиевский), митрополит. Путь моей жизни. // Воспоминания митрополита Евлогия (Георгиевского), изложенные по его рассказам Т. Манухиной. – М., Московский рабочий, Издательский отдел Всецерковного Православного Молодежного Движения, 1994.
[28] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 75 – 91.
[29] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 75 – 91.
[30] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 85 – 91.
[31] Цыпин В., протоиерей. Антоний Вадковский. // Православная Энциклопедия. – Опубликовано на http://pravenc.ru/text/115944.html
[32] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 85 – 91.
[33] Цыпин В., протоиерей. Антоний Вадковский. // Православная Энциклопедия. – Опубликовано на http://pravenc.ru/text/115944.html
[34] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 85 – 91.
[35] Житие священномученика митрополита Серафима (Чичагова). – СПб.: Синодальная комиссия Русской Православной Церкви по канонизации святых; Сатис, 1997. – С. 31 – 32.
[36] Житие священномученика митрополита Серафима (Чичагова). – СПб.: Синодальная комиссия Русской Православной Церкви по канонизации святых; Сатис, 1997. – С. 31 – 32.
[37] Петелин Г. Антоний Вадковский. – Время и жизнь, 20 декабря, 2003.
[38] Фирсов С. Проблема преодоления «средостения»: Саровские торжества 1903 года. – Опубликовано на http://www.krotov.info/history/20/1900/firsov_1903.htm
[39] Церковные Ведомости. №25 – 26. – СПб., 1903.
[40] Антоний (Вадковский), митрополит.. Необходимое разъяснение // Церковные ведомости. 1903. № 26. С. 983—984.
[41] Басин Илья. Миф мощей преподобного Серафима Саровского. – Страницы. – Журнал Библейско-богословского института св. апостола Андрея. – М., 1997. Т. 2. Выпуск 3. – С. 389.
[42] Фриз Г. Л. Церковь, религия и политическая культура на закате старой России // История СССР. 1991. - №2.
[43] Гордиенко Н. С. Крещение Руси: факты против легенд и мифов. ПОЛЕМИЧЕСКИЕ ЗАМЕТКИ. Ленинград: ЛЕНИЗДАТ, 1986.
[44] Родзянко М. В. Крушение империи. – Харьков, 1990. С. 32
[45] Андрей (Ухтомский). История моего старообрядчества. -  Наш современник. – 2007. – №1. С. 192-228
[46] Басин И. Пастырь на рубеже эпох. К 150-летию митрополита Антония (Вадковского) // Православная община. – М., 1996. № 3 (33). С. 85 – 91.
[47] Поспеловский Д. Православная Церковь в истории Руси, России и СССР. – М.: ББИ, 1996. Глава 9; стр. 207-228.

 


Навигация

Система Orphus