Сайт создан по благословению Высокопреосвященнейшего
Митрополита Тверского и Кашинского Виктора

Религиозно-нравственное значение Декалога

Естественный закон до Моисея.

Как система правил, регулирующих все стороны жизни, Закон присутствует в каждой «естественной» религии. Это объясняется тем, что поведение, определяемое суммой правил, – наиболее простая и психологически объяснимая форма поведения человека. Позднее, отделившись от религии, закон создает собственную юридическую сферу. В животном мире существуют «ритуалы» знакомства, ухаживания, угрозы, подчинения и демонстрации силы, которые подчас позволяют избегать насилия и сохраняют жизнь. В человеческих обществах, даже «первобытных», мы находим гораздо сложную, но построенную на тех же принципах ритуально-законническую систему. Она подчиняет человека многочисленным табу, вводит аффективные проявления в организованное русло. Вот почему там, где социальная жизнь была неотделима от религиозной, всегда создавался закон, но уже не на инстинктивном уровне, а на уровне правил поведения, признаваемых разумными существами. Правда, подчас эти правила носили непонятный, иррациональный характер, но само их наличие формировало сознательную жизнь общества. Во всех религиях мы обнаруживаем эти ритуальные структуры, служащие как бы «лесами», поддерживающими духовный и общинный строй народа. «Религии закона» по своему происхождению уходит корнями в доисторическую древность и предшествует ветхозаветному закону. Неисчислимые обряды, нормы, уставы, табу охватывали культуру Древнего Востока и античности, Индии и Китая. Осмысление же их происходило на магическом уровне. Складывалось убеждение, что ритуальные системы есть часть мирового целого, что они поддерживают и охраняют его, а человек способен с помощью обрядов принудить духовные существа служить его целям. Эта особенность определяет отличие ветхозаветного закона и закона «естественных» религий.[1]

В Священном Писании нет термина «естественный закон», но обозначаемая этим словосочетанием реальность определенно содержится в нем, хотя и не в прямой и не всегда одинаковой форме. Главы 1-11 книги Бытия (и немногие параллельные тексты) дают образное представление о религиозном строе, при котором люди жили до решающей стадии обетований (Авраам и другие отцы) и Закона (Моисей). С самого начала человек встречается с положительной заповедью, выражающей для него волю Божью (Быт.2:16); именно в этом состоит испытание в раю, и нарушение этой заповеди имеет последствием вторжение смерти в мир (3:17; Прем. 2:24; Рим. 5:12). Но в дальнейшем становится очевидным, что человек не оставлен Богом без закона. Для него существует нравственное правило, о котором Бог напоминает Каину (Быт. 4:7) и за нарушение которого посылает на землю потоп (6:5). Существуют также предписания религиозного порядка, данные Ною вместе с Божьим заветом (9:3-6), а также культовые установления, которые соблюдались тогдашними людьми (4:3; 8:20). В зависимости от своего отношения к этому зачаточному Закону, люди оказываются праведными (4:3; 5:24; 6:9) и неправедными (4:4; 6:5; Прем. 10:3).

 

Что есть Моисеев Закон?

Выделенный из языческих народов народ Ветхого Закона был подчинен Богом иному домостроительству положительного закона, Самим Богом открытого, то есть Моисеевой Торе. Закон этот заключается исключительно в Пятикнижии Моисеевом. Священная история, излагающая замысел Божий от начала до смерти Моисея, неоднократно прерывается законодательными текстами. Обрамлением им служат повествование о сотворении мира, союз-завет, заключенный с Ноем и с Авраамом, Исход, Синайский Завет и пребывание в пустыне. Такое обилие законодательных установлений содержит всевозможные материалы, так как Тора упорядочивает жизнь народа Божия во всех ее проявлениях. Предписания нравственного порядка, особенно четко выступающие в Десяти Заповедях (Исх. 20:2-17; Втор. 5:6-21), напоминают об основных требованиях человеческой совести с такой точностью и уверенностью, каких далеко не всегда достигали философы языческой древности. Юридические предписания, рассеянные в нескольких сводах, определяют функционирование гражданских установлений (семейных, социальных, экономических, судебных). Наконец, постановления, относящиеся к богослужению, уточняют, каким оно должно быть у Израиля в том, что касается обрядов, священнослужителей и условий для совершения культа (правила о чистоте). Ничего не оставлено без внимания; и поскольку народ Божий представлен определенной нацией, на структуру которой он опирается, то и мирские установления этой нации относятся к положительному религиозному праву. Та же многообразность видна в словесном изложении законов. Некоторые статьи, имеющие казуистическую форму (например, Исх. 21:18), принадлежат к типу, очень распространенному в законодательных сводах древнего Востока: они порождены судебными решениями. Другие (например, Исх. 21:17) напоминают проклятия, приносимые при обряде возобновления завета и подтверждаемые народом (Втор. 27:15). Заповеди в категорической форме представляют собой прямые повеления, которыми Бог сообщает свою волю народу Своему.[2]

В прежние времена думали, что этот Моисеев Закон, или Тора (т. е. Учение), есть не что иное, как Пятикнижие с его законодательствами. Однако это мнение не имеет основания в самой Библии, и оно почти полностью оставлено современным библейским богословием. Тем не менее, в еще большую ошибку впадают те, кто отрицает за Моисеем роль законодателя и полагает, что до нас от него не дошло ни строки. Стойкая традиция, засвидетельствованная письменно через несколько поколений после смерти вождя, говорит именно о Моисее как о пророке, давшем народу Закон. Остается открытым лишь вопрос: что же считать за первоначальную Моисееву Тору? В Пятикнижии мы находим сложное ритуальное законодательство (Книга Левит), которое не только не могло возникнуть в условиях пустыни, но и не было известно в допленную эпоху. Иерусалимский священник Иезекииль в 570 г. еще не знает важнейших уставов Левит. Далее имеется Второзаконие, оно, возможно, и восходит к Моисеевым преданиям, но строгая централизация культа, которой эта книга требует, не была известна ни народу, ни религиозным вождям до VIII в. Гедеон, Давид, Илия приносят жертвы в самых различных местах, там, где подсказывало им сердце или обстоятельства. В Священной Истории, записанной в VIII веке, содержится так называемая «Сефер-ха-Берит» – Книга Завета. Это религиозно-правовой кодекс, юридическая часть которого опирается на известные древневосточные законы. Кодекс упоминает поля, виноградники, крупный рогатый скот и, следовательно, относится к послемоисееву периоду. Во всяком случае, он не мог быть составлен в годы пребывания в пустыне. В Священной Истории, которая была записана в Иудее около Х в., приводится так называемый Малый Обрядовый Кодекс. Он состоит из 10 или, вернее, из 12 заповедей. По мнению Роули и других историков, этот кодекс принадлежал мадианитянским поклонникам Яхве и был как бы символом веры Иетро – тестя Моисея. Остается Декалог, или Скрижали Завета. В нем нет указаний на оседлую жизнь, нет сложной ритуальной системы, он не представлял собой обширного манускрипта, как Левит или Второзаконие. Все его десять заповедей умещались на двух каменных плитах – скрижалях. И сам этот способ написания Декалога говорит о его древности. Нет такого периода в истории Израиля, о котором можно было бы сказать, что заповеди Декалога ему неизвестны. Его цитируют пророки, он включен в Священную Историю VIII в. (Элогиста), включен во Второзаконие, Формулировки его напоминают Книгу Мертвых и свидетельствуют о том, что автор знаком с Египтом. Эти и многие другие соображения приводят большинство историков к той мысли, что именно Декалог и есть первоначальная Моисеева Тора. При его записи был использован, видимо, так называемый «синайский алфавит», который в ту эпоху употребляли семиты, соприкасавшиеся с Египтом. И лишь впоследствии, когда евреи восприняли ханаанскую письменность, Декалог был переписан на пергамент или папирус. Хотя при включении в Священную Историю он был несколько переработан, но сущность его осталась неизменной.[3]

 

Декалог есть главный документ Завета. Содержание десяти заповеди.

По мнению большинства библеистов, Декалог есть главный документ Завета, восходящий непосредственно к Моисеевой эпохе. В нем не отражены условия земледельческого образа жизни. Декалог – важнейший источник для понимания веры Моисея и данного ему Откровения. В нынешнем своем виде он имеет краткие дополнения, различающиеся в Исходе и Второзаконии. Согласно фрагменту Втор. 4:13, Декалог включал десять изречений, записанных на двух каменных стелах. Главной особенностью Декалога является его учение о Боге и служении Ему.[4] Первая заповедь повелевает Израилю поклоняться только тому Богу, который избавил его от египтян. Поклонение другим богам, безусловно, запрещается. Был ли это чистый монотеизм? Многие авторы ожесточенно это отрицают, полагая, что религия Моисея есть в лучшем случае лишь монолатрия, т. е. поклонение одному Богу при признании существования других. Здесь отвлеченное мышление историков сталкивается с живым мироощущением людей древности и обнаруживает полное его непонимание. Для первобытного и древнего человека не могло быть несуществующих богов. Он чувствовал все колоссальное многообразие духовного мира и был восприимчив к его воздействиям гораздо больше, чем человек позднейших эпох. Он мог знать, что над миром царит, как Верховный Владыка, Всевышний Творец, но при этом ему не приходило в голову отрицать бытие существ второго порядка. Более того, при случае он не считал зазорным принести жертву этим богам, или обратиться к ним с просьбой, или заклясть их магической формулой. Лишь только впоследствии пророки в разгар полемики против культа низших божеств стали отрицать их бытие совсем. Однако поучительно то, что Моисей в первой же заповеди запрещает поклонение каким бы то ни было богам, кроме Сущего. Яхве – Богу Вселенной, Богу отцов – единому подобает слава. Он есть единственный Бог Израиля. Этим категорическим запретом еврейский пророк преградил путь, на который в то время была увлечена индоарийская религия и по которому пошли религии греков, египтян и семитов. Приспосабливаясь к мышлению своих людей, он просто объявил им, что Яхве взял народ израильский под Свое особое покровительство и что Он, в свою очередь, требует, чтобы израильтяне не обращались ни к каким богам, кроме Него. Это был поворотный момент: приходилось выбирать между живым сопричастием одухотворенному космосу и спасением Единобожия. Пророк выбрал второе и одним ударом разрубил нити, протянутые из сердца человека к сердцу стихий. «Да не будет у тебя других богов». Это навсегда исключает всякую двойственность. Весь многоликий пантеон богов Востока и Запада был запутан в сложных родословных. Бог Моисеевой религии стоит вне мифологических сплетений. Мысль о Его рождении или зависимости от иных сил – кощунственна. В этом отношении очевидна связь Моисеевой веры с религией Авраама. Эта связь засвидетельствована хотя бы в наименовании Яхве «Богом отцов», Богом патриархов.[5] Итак, Яхве – это Бог, как бы открывшийся заново, но известный людям издревле. Бог, который чтился народами под такими именами, как Эль, Ан, Баал, Дьяус, Атум.

Во второй заповеди Декалога пророк требует отказа от всяких изображений Бога. Это стало отличительной особенностью ветхозаветной религии. Весь древний мир не мог отрешиться от представлений о Боге как о существе человекоподобном, звероподобном или, по крайней мере, имеющем форму, облик. Моисей решительно отвергает эти представления. Бог невидим. Он не имеет изобразимой формы. Когда Он является человеку, он обретает облик «Малеах-Ягве», т. е. «Ангела Яхве». Это не ангел в обычном смысле слова, а теофания, богоявление. Бог не может непосредственно говорить с человеком, ибо смертный не может вынести Его испепеляющей мощи. Поэтому и голос Яхве, обращенный к Моисею из пылающего терновника, – это только «Ангел», и Синайское Откровение есть явление «Ангела», как и все теофании Ветхого Завета. Но в таком умаленном, «ангельском» облике не должен, согласно Моисею, изображаться Создатель.

Кажется невероятным, чтобы в такую отдаленную эпоху явилось столь возвышенное понятие о духовности Божества. Это приводило многих к отрицанию подлинности второй заповеди, тем более что впоследствии израильтяне нередко соблазнялись идолопоклонством.[6] Тем не менее, существует свидетельство в пользу того, что в целом евреи остались верны Моисееву завету. Но самым оригинальным в Декалоге нужно считать учение о Богослужении. Основным языком, на котором человек того времени обращался к Божеству, был язык ритуала и магии. Только строго соблюдая всю систему ритуального порядка, можно было угодить Богу. Цель магизма была такова: овладеть духовными силами в своих корыстных интересах. Моисей не отвергал культовых форм. После победы над амаликитянами он воздвиг из камней жертвенник, назвав его «Яхве-Ниши» (Яхве – мое знамя), и впоследствии он приносил жертвы. Но в Декалоге о них нет ни слова. Это кажется неправдоподобным, но, тем не менее, это бесспорный факт: в основном Законе, данном всему Израилю, текст которого народ учил наизусть, внешние формы Богопочитания обходятся полным молчанием. Здесь, в пустыне, у подножья Синая, было выковано оружие, которое пророки вознесут над всем грандиозным храмом магического миросозерцания.

Третья заповедь касается Имени Божия. Имя в библейские времена тесно связывалось с существом, его носящим. Поэтому, если Бог свят, то есть, велик и непостижим, благоговение должно распространяться и на Его Имя. Слово «лашав» имеет широкий смысл, включающий в себя и произнесение ложной клятвы и употребление святого Имени в магических целях. Четвертая заповедь касается субботнего дня. В этот день должны отдыхать все люди – свободные и рабы, и даже скот. Пояснение «Элогиста» к заповеди выводит ее из сказания о Шестодневе, а Второзаконие связывает ее с исходом из Египта.

Первые четыре заповеди говорят об отношении человека к Богу. Их объединяет великое завещание Моисея, оставленное им ветхозаветной Церкви незадолго до смерти: «Слушай, Израиль: Господь, Бог наш, Господь единый есть; и люби Господа, Бога твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всеми силами твоими» (Втор. 6,4-5). Иисус Христос, отвечая на вопрос: «Какая первая из всех заповедей?» – привел именно эту (Мк.12,28-30), но добавил: «Вторая подобная ей: «возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Лев. 19,18). Апостол Павел поясняет, что эта вторая заповедь обобщает остальную часть Декалога: «Ибо заповеди: «не прелюбодействуй», «не убивай», «не кради», «не лжесвидетельствуй», «не пожелай чужого» и все другие заключаются в одном слове: «люби ближнего твоего, как самого себя» (Рим. 13,9).[7] Таким образом, говоря, что Он пришел не разрушить Закон, а его восполнить, Иисус Христос имел в виду, прежде всего, этический монотеизм – Декалог. Это «восполнение» заключалось в осуждении не только греховных поступков, но и греховных движений души. Спаситель увенчал это все новой заповедью о любви самоотверженной (Мф 5,17-28; Ин 13,34). Христос, по слову блаженного Феофилакта, «в полном совершенстве начертал то, чего закон представлял одну тень. Подобно, как и живописец не заглаживает начального очертания, но проявляет и дополняет его». Суть второй половины Декалога не столько в конкретных заповедях, которые нуждались в дополнении и раскрытии, сколько в самой мысли, что милосердие угоднее Богу, чем жертва (ср. Ос. 6,6; Мф. 9,13). Декалог был условием Синайского Завета. «Итак, Израиль, чего требует от тебя Господь, Бог твой? Того только, чтобы ты боялся Господа, Бога твоего, ходил всеми путями Его, и любил Его, и служил Господу, Богу твоему, от всего сердца твоего и от всей души твоей, чтобы соблюдал заповеди Господа и постановления Его» (Втор. 10,12-13).

 

Значение Декалога в Ветхом Завете.

Когда через Союз-Завет Бог делает Израиля Своим особым народом, к этому избранию Он добавляет обетования, осуществлению которых подчинена его дальнейшая история (Исх. 23:22-33; Втор. 28:1-14). Но Он ставит и определенные условия: Израиль должен будет повиноваться Его голосу и соблюдать Его заповеди, – иначе на него обрушатся Божьи проклятия (Исх. 23:21). Вот почему в обряд возобновления Завета входит обязательство соблюдать Божий Закон. Этот закон составляет, следовательно, важнейший элемент в религиозном домостроительстве, подготавливающем Израиля к пришествию спасения. Даже его требования, какими бы строгими они ни казались, являются милостью, ибо их назначение – так воспитать Израиль, чтобы он стал по преимуществу сопричастным воли Божьей. Они представляют собой суровую школу, благодаря которой народ обучается святости, ожидаемой от него Богом. Это касается нравственных повелений, Десяти Заповедей, составляющих основу Торы; но это верно и в отношении гражданских и богослужебных предписаний, передающих идеал конкретно в рамках израильских учреждений. Этой связью Закона с Заветом объясняется тот факт, что у Израиля нет иного Закона, кроме Моисеева. Ибо Моисей – посредник Завета, на котором зиждется домостроительство Ветхого Завета; тем самым он также посредник, через которого Бог сообщает Своему народу вытекающие отсюда требования (Пс. 102:7). В текстах этот важнейший факт выражается двояким образом. Ни один человеческий законодатель, даже в эпоху Давида и Соломона, не пытается заменить или дополнить своим авторитетом авторитет Того, Кем народ создан. С другой стороны, все законодательные тексты вложены в уста Моисею в рамках повествования о пребывании у Синая.[8] Это не значит, что Тора не развивалась с течением времени. Анализ текста позволяет вполне обоснованно различить в ней несколько литературных целых, отличающихся друг от друга по тону и по характеру. Это показывает, что наследие Моисея передавалось по разным каналам, соответствующим различным источникам Пятикнижия. Несколько раз оно подвергалось переработке, приспосабливалось к требованиям времени, дополнялось в некоторых подробностях. Так, Десять Заповедей (Исх. 20:1-17) и Свод Завета (Исх. 20:22-23:33) повторяются в расширенном виде во Второзаконии (Втор. 5:2-21; 12-28), где любовь к Яхве показана как первая заповедь, к которой сводятся все остальные (6:4-9). В так называемом «своде святости» (Лев. 17-26) можно видеть попытку другого синтеза – в нем красной нитью проходит мысль о подражании Богу Святому. В реформах, последовательно проводимых царями, всегда принимается за основу Моисеева Тора, развиваемая и углубляемая. Заключительное дело Ездры, связанное с окончательным установлением текста Пятикнижия, только подтверждает торжественно ценность и авторитетность этого сохраненного преданием Закона (Езд. 7:1-26; Неем. 8), основы и главная направленность которого были установлены Моисеем.

Иерей Максим Мищенко


[1] См.: Мень А. «Словарь по библиологии». М., 2002. Стр. 451-452; Платон (Игумнов). «Православное Нравственное богословие». Свято-Троице-Сергиева Лавра, 1994. Стр. 32-33.
[2] См.: «Словарь библейского богословия». Под редакцией К. Леон-Дюфура. Издательство «Жизнь с Богом». Брюссель, 1974. Стр. 370-371.
[3] Мень А., протоиерей. «История религии. Магизм и единобожие». Издательство "Слово". М., 1991.
[4] Мень А. «Опыт курса по изучению Священного Писания. Ветхий Завет». Загорск, 1982. Параграф 24 «Синайский Завет».
[5] См.: Мень А. «История религии. Магизм и единобожие. Религиозный путь человечества до эпохи великих Учителей». Издательство «Слово», М., 1991. Глава «Десять Заповедей».
[6] См.: Мень А. «История религии. Магизм и единобожие. Религиозный путь человечества до эпохи великих Учителей». Издательство «Слово», М., 1991. Глава «Десять Заповедей».
[7] Мень А. «Опыт курса по изучению Священного Писания. Ветхий Завет». Загорск, 1982. Параграф 24 «Синайский Завет».
[8] «Словарь библейского богословия». Под редакцией К. Леон-Дюфура. Издательство «Жизнь с Богом». Брюссель, 1974. Стр. 372.

Навигация

Система Orphus