Сайт создан по благословению Высокопреосвященнейшего
Митрополита Тверского и Кашинского Виктора

Отношения между РПЦ и русской церковной диаспорой с 1920 по 1924 годы

ВЦУ на юге России.

Русская Православная Церковь имеет свою Заграничную часть уже около двух веков. Проповедь Христианства языческим племенам Азии повлекла создание Миссий, сделавшихся с течением времени епархиями, в Китае и Японии. Продолжением проповеди в Азии, явилось распространение Православия среди языческого населения на Алеутских островах и Аляске и создание Миссии в Северной Америке, ставшей затем епархией. В Западной Европе русские церкви устроились, начиная с 18-го века, сначала при Российских посольствах, а затем и отдельно от них, в местах, наиболее посещаемых русскими при поездках заграницу. Все те церкви считались состоящими в ведении Митрополита Петроградского и в последнее перед революцией время находились в непосредственном заведывании его викария, епископа Кронштадтского.[1]

В 1918 – 1919 годах в России кипела жестокая междоусобная война. Страна была разделена фронтами на несколько частей. В двух из них, на юге России и в Сибири, были попытки организовать высшие церковные органы для согласования управления несколькими епархиями, оказавшимися недосягаемыми непосредственному управлению Патриарха. ВЦУ, возникшее на юге России, оказалось трагическим в судьбах самой РПЦ. Возникло это управление в г. Ставрополе в мае 1919 года. Вначале в ведении этого Управления оказалось значительное количество епархий. Но к исходу первой четверти 1920 года в руках белых остался только Крымский полуостров, который в иерархическом отношении был подчинен местному епархиальному епископу, возглавившему в силу своего канонического положения и Крымское Епархиальное Управление. Организация его совпала с теми указаниями, которые были даны высшей церковной властью в ноябре 1920 года. С уходом белых из Крыма члены Управления, за исключением местного епархиального архиерея, эвакуировались в Константинополь. Еще в период деятельности Ставропольского Управления, «жизнь понемногу вовлекла правление в сотрудничество с русскими людьми, боровшимися с советской властью». С сокращением территории, занятой белыми армиями, многие из епархии оказались вне сферы влияния Южного Управления и своих епархиальных архиереев, покинувших пределы своих церковных областей. В это самое время эти епархии вошли в сферу управления Патриарха, и тогда совершенно стало очевидным, какой огромный вред был нанесен этим епархиями отходом их архипастырей, не решившихся разделить общей участи со своими паствами. Органы высшей церковной власти еще гораздо раньше отхода белых армий предвидели весь вред вовлечения церковных учреждений в политическую борьбу. Когда целый ряд епархий оказался под управлением Патриарха, но без епископов, с епархиальными органами, находившимися в совершенно хаотическом состоянии, тогда Патриарх, в сентябре 1919 года, обратился с посланием, призывая паству воздерживаться от внесения политики в Церковь. Пока политические выступления представителей Церкви наносили ущерб только на местах, что казалось делом поправимым.[2]


 

Образование Временного высшего русского церковного управления за границей.

15 октября 1920 года, в Симферополе Высшее церковное управление на Юге России назначило управляющим церквами в Западной Европе архиепископа Евлогия (Георгиевского). 19 ноября 1920 г. на пароходе «Великий князь Александр Михайлович» в Константинопольском порту состоялось первое за пределами России заседание Высшего церковного управле­ния на Юге России, в котором участвовали митрополиты Киевский Антоний (Храповицкий), Херсонский и Одесский Платон (Рождест­венский), архиепископ Полтавский Феофан (Быстрое) и епис­коп Севастопольский Вениамин (Федченков). На заседании было вынесено решение о продолжении деятельности ВЦУ. Высшее церковное управление подтвердило вынесенное еще в Крыму постановление о назначении архиепископа Евлогия; управляющим западно-европейскими русскими   церквами, включая русские приходы в Болгарии и Румынии, оставив за собой управление русскими церквами Югославии, Греции и Турции. 8 апреля 1921 года Патриарх Тихон вместе со Священ­ным Синодом издали указ о подчинении всех русских церквей в Западной Европе до восстановления нормальных отношений с Петроградским митрополитом, в юрисдикции которого они ранее находились, архиепископу Евлогию. Архиереи, принявшие решение о продолжении деятельности Высшего церковного управления, находились на канонической территории Константинопольского Патриархата, поэтому они должны были вступить в переговоры с Местоблюстителем Пат­риаршего Престола митрополитом Досифеем о правомерном устроении статуса своего учреждения. Эти переговоры вели митрополит Антоний и епископ Севастопольский Вениамин (Федченков). Результатом переговоров явилось издание указа Местоблюстителя от 2 декабря 1920 года об учреждении Эпитропии (Временного высшего русского церковного управления за границей) под председательством митрополита Антония в кано­ническом ведении Константинопольской Патриархии, которая сохраняла за собой все судебные прерогативы. Данная грамота (№9044) позволяла осуществлять деятельность ВРЦУ за границей на территории Константинопольской Патриархии и в других странах «под высшим управлением Вселенской Патриархии, для надзора и руководства общей церковной жизнью русских церковных колоний».[3] Канонический статус ВЦУ был двусмысленным: образовано оно было как учреждение, подведомственное Константинопольской Патриархии, а само себя считало идентичным с Высшим церковным управлением на Юге России и оставшимся в подчинении Пат­риарха Московского. После переезда из Константинополя в Югославию ВЦУ, не испросив и не получив отпуска от Константинопольского Пат­риарха, 30 июля 1921 года обратилось к Сербскому Патриарху Димитрию с посланием, в котором говорилось о признании Патриархом Тихоном зарубежного ВЦУ. В действительности признание это было выражено лишь в косвенной форме: 8 ап­реля 1921 года Священный Синод во главе с Патриархом Тихо­ном издал указ на имя архиепископа Финляндского Серафима, в котором говорилось: «Ввиду состоявшегося постановления Высшего церковного управления за границей считать право­славные русские церкви в Западной Европе находящимися вре­менно, впредь до возобновления правильных и беспрепятственных сношений означенных церквей с Петроградом, под управлением Преосвященного Волынского Евлогия, имя кото­рого и должно возноситься в означенных храмах вместо имени преосвященного митрополита Петроградского». В 1921 году центром русской церковной жизни за рубежом ста­новится Югославия.[4]


 

Русский Всезаграничный Церковный Собор и последствия его деяний.

Независимо от вопроса о преемственности власти, организовавшееся Церковное Управление могло получить если не правовое, то больше практическое значение, основываясь не столько на формальном, сколько на моральном моменте. Западная Европа была наводнена беженцами из России, православными по вере, и нуждавшимися в духовном руководстве. Первые шаги этого Управления давали надежду, что оно сумеет сделать нечто для удовлетворения духовных нужд беженства. Этим было бы оправдано и самое существование Управления. Под влиянием обращения со стороны верующих создается целый план объединения и оживления церковной деятельности. Для предварительной разработки этих вопросов организуются две комиссии: Подготовительная (касательно созыва Общецерковного Собрания) и Просветительная (относительно области церковного просвещения). Было решено собрать местные церковные собрания для того, чтобы собрать уже общецерковное собрание (епископы, клирики и миряне). Начало было положено правильное, но в это церковное русло скоро вторгнулись иные тенденции, связанные с безответственным политиканством. Мостом деятельности Собрания стал г. Сремски Карловцы, а не Константинополь (находясь в Константинополе ВРЦУ, было во власти Вселенской Патриархии, но переехав в Сербию, оно приобрело большую самостоятельность, так как оно уже не искало от местной церковной власти никакого учредительного акта, а получило лишь благословение на пребывание в Сербии и продолжение уже существующего учреждения).[5]

Общецерковное Заграничное Собрание (потом переименованное в Русский Всезаграничный Церковный Собор)[6] было открыто в городе Сремски Карловцы 20 ноября 1921 года митрополитом Антонием, как председателем Заграничного Церковного Управления (он же – председатель Церковного Собрания). Одним из основных вопросов, касающихся всякого собрания, является вопрос о его составе. Члены Собрания независимо от способа проникновения в Собрание имели право решающего голоса. Это обстоятельство существенно ослабляло значение решений, принятых большинством голосов такого собрания, где выбор и подбор имели почти одинаковое значение при его формировании. Составилась значительная группа лиц, участвовавших на собрании по приглашению: почти 30%. Столь значительное число приглашенных, якобы могущих быть полезными на Собрании, однако не связанных с церковными общинами, было фактором, угрожающим строго церковному течению дел на Собрании.[7]

Среди всех документов, в большинстве своем имевших церковно-административный характер, необходимо рассмотреть По­слание Собрания «Чадам Русской православной Церкви, в рассеянии и изгнании сущим», имеющее в некоторых фрагментах сугубо политические призывы. В дальнейшем он весьма негативно повлияет на развитие отношений РПЦЗ и РПЦ. Этот документ, обращенный к русским православным христианам в изгнании и содержавший в основной части архипастырское обращение церковного характера, имел в своей заключительной части положение, которое не могло не при­дать всему Посланию определенную политическую направленности. «...Да укажет Господь пути спасения и строительства родной зем­ли, – говорилось в Послании, – да вернет на всероссийский Престол Помазанника, сильного любовью народа, законного православ­ного Царя из Дома Романовых».[8] В процессе дискуссий относительно правомерности включения политического положения в содержание текста Послания часть соборян выступила за исключение данного фрагмента и отказалась участвовать в голосовании по вопросу о принятии текста Послания в качестве официального документа Общецерковного Заграничного Собрания. Основной мотивировкой, объединившей всех противников политической составляющей этого Послания, было убеждение в необходимости строго следовать на­меченному на Поместном Соборе 1917-1918 годов, провозглашенно­му в Послании Патриарха Тихона от 8 октября 1919 года и проводившемуся руководством Московской Патриархии с 1919 года, курсу на отказ от общеобязательной политики и последовательное неучастие Русской Церкви в деятельности политических сил. «Я полагаю, – говорил на Собрании воз­главлявший данную группу из 34-х членов архиепископ Евлогий (Георгиев­ский), – …что России необходим Царь законный, из Дома Рома­новых, и, если бы я присутствовал не на Соборе, а на каком-либо по­литическом собрании, я горячо ратовал за эту мысль, но я продолжаю утверждать, что мысль эта всецело в сфере политических воззрений и поэтому она не может быть предложена для обсуждения на Церковном Соборе».[9] Среди членов Собрания, выразивших особое мнение относительно «Послания чадам Русской Православной Церкви, в рассеянии и изгнании сущим», оказались 6 из 12 присутствовавших на Собрании архиереев, 14 из 22 представите­лей духовенства и 14 мирян. Вопреки воле половины епископов и большинства духовенства, присутствовавшего на Собрании, это Послание было при­нято благодаря поддержке большинства мирян, количественно доминировавших на Собрании. Такая позиция большинства мирян объясняется активной деятельностью членов Высшего Монархического Совета, основная часть которых была привлечена председателем Собрания митрополитом Антонием (Храповицким). Будучи по­литической организацией, ВМС в целях упрочения позиций по отношению к своим противникам в эмигрантской среде попытался утвердить в органах высшей церковной власти за гра­ницей как свои политические взгляды, так и своих непосредственных представителей. Благодаря деятельности представителей ВМС в качестве членов Собрания 1921 году и в дальнейшем в качестве функционеров ВРЦУ за границей и Архиерейского Синода крайне правая политическая направленность стала более доминировать в официальных документах и в практической деятельности Русской Православной Церкви за границей.[10] Кстати, 4 декабря 1921 года Карловацкий Собор присвоил Митрополиту Антонию (Храповицкому) титул «заместителя Всероссийского патриарха». Выразительным проявлением этой направленности явилось выпу­щенное в феврале 1922 года «Послание Мировой Конференции от имени Русского Всезаграничного Церковного Собора», вызвавшее на­ряду с «Посланием чадам Русской Православной Церкви, в рассе­янии сущим» серьезные осложнения в отношениях между руковод­ством Московской Патриархии и ВРЦУ за границей. Обращенное к открывшейся в Генуе в апреле 1922 года международной конференции,[11] это Послание, вышедшее за подписью председателя ВРЦУ за гра­ницей митрополита Антония, ставило своей целью не допустить уча­стия в конференции представителей Советского правительства, кото­рое всячески стремилось добиться на ней своего дипломатического и экономического признания.[12]

Итак, на самом раннем этапе существования РПЦЗ среди первых официальных обращений оказались документы, которые своей острой политической направленностью не только формально противоречили последовательно проводившемуся Патриархом Тихоном с 1919 года курсу невмешательства Русской Церкви в политическую борьбу, но и реально осложнили положение РПЦ на территории Советского государства, оказывавшего активное давление на все стороны церковной жизни в России. 

Первоначальное молчание Патриарха по поводу появления ВЦУЗ (Высшее Церковное Управление за границей) беспокоило Митрополита Антония. Он просит Евлогия, тогда еще архиепископа, назначенного патриархом Тихоном управлять русскими приходами Западной Европы, помочь положить конец разговорам о том, «будто наше ВЦУ и Карловацкий собор не признаны патриархом… Ныне очень желательно получить указ патриаршего Синода о признании ВЦУ… Акт об учреждении ВЦУ в Константинополе и о воссоздании его в Сербии… ВЦУ… переслало святейшему Тихону через архиепископа Рижского Иоанна. Ответа не получено».[13]


 

1922 год: реакция Патриарха Тихона на деятельность Карловацкого Собора.

К 1922 году Карловацкое церковное собрание раскололо зарубежное церковное общество: хотя тогда открытого разделения и не произошло, но трещина образовалась глубокая. Своими политическими резолюциями и одновременной претензией говорить от имени Патриарха Тихона Карловацкий собор предоставлял советской власти удобный предлог для развертывания гонений на Церковь. Итак, новые явления церковной смуты обнаружились в связи с изживанием последствия Карловацкого церковного собрания. Высшая Церковная власть отозвалась на деятельность этого собрания указом 5 мая 1922 года.[14] Днем позднее патриарх арестовывается (это в некотором смысле дает основание карловчанам позднее утверждать, что определение это недействительно, так как патриарх уже был несвободен и его рукой водило ГПУ; но сам патриарх позднее заявит: «…мы в апреле 1922 года на соединенном заседании Священного Синода и ВЦС уже осудили заграничный Собор Карловацкий за попытку восстановить в России монархию из дома Романовых… Мы могли бы ограничиться этим осуждением владык, бывших на Соборе… если бы они раскаялись, прекратили дальнейшую деятельность в этом направлении…»). В майском указе приведено постановление соединенного собрания Синода и Высшего Церковного Совета, которое признало послание и обращение Карловацкого Собора не выражающими голоса РПЦ, а самые документы – чисто политическими актами, не имеющими никакого церковно-канонического значения. Заграничное Церковное Управление было поставлено упразднить, самое суждение иметь по восстановлении нормальной деятельности Синода при полном числе его членов. Соединенное собрание отметило, что после того, как заграничные русские церкви были поручены управлению митрополита Евлогия, «для ВЦУ там не остается уже области, в которой оно могло бы проявлять свою деятельность». Заграничное ВЦУ, получив указ, собрало зарубежных архиереев на совещание, которое должно было состояться 2 сентября 1922 года. Высказав фразу о полном подчинении и сыновнем послушании Патриарху, совещание решило: ВЦУ упразднить, и вместо него учредить Временный Архиерейский Синод (то есть ликвидировать выбранный Карловацким Собранием 1921 года Церковный Совет). Едва ли кто будет утверждать, что перемены произведены сколько-нибудь существенные. Незнакомые с Патриаршим указом от 5 мая 1922 года могут подумать, что вопрос в этом указе шел не о закрытии ВЦУ, а только о его реорганизации. Временный Синод учреждался, межу прочим, «в целях сохранения преемства церковной власти», в виду нарушения деятельности Всероссийской Церковной Власти. Таким образом это новое учреждение, возникшее вопреки ясно выраженной воле Патриарха, потенциально воспринимало на себя функции всероссийской церковной власти. Стараясь дать этому какое-то формальное обоснование, они опирались на Патриарший указ от 20 ноября 1920 года, который касался обстоятельств, имевших место на территории России и предоставлял известные функции епархиальным архиереям, находившимся в своих епархиях и совершенно не имел в виду зарубежные церковные дела. На основании старого, не относившегося к загранице указа, нарушалось прямое требование церковной всероссийской власти.[15]


 

Жизнедеятельность зарубежных церковных кругов в 1923-1924 годах.

1923-й год в жизни зарубежных церковных кругов был связан с деятельностью второго совещания епископов-беженцев в Карловцах. Совещание 1922 года не выполнило Патриаршего указа, и даже заронило искру церковного переворота, поднявши вопрос о присвоении себе церковной власти. Доведя дело до закрытия высшего церковного управления в России и заключения Св. патриарха, Карловацкое совещание решило не закрываться с целью «сохранения преемства церковной власти», которая никогда и никем не была сообщена Карловацкому ВЦУ. В 1922 году был создан Временный Синод, так как в случае освобождения Св. Патриарха предполагалось исполнить его указ в целом. Во второй половине мая 1923 года было созвано второе совещание епископов, которому усвоили наименование собора. На это совещание явились все те же 12 епископов-беженцев, уже давно уволенных высшей церковной властью с их кафедр и в этот момент не имевших никаких служебно-правительственных полномочий, за исключением Митрополита Евлогия, поставленного Св. патриархом во главе управления русскими церквами в Западной Европе. Главными вопросами, подлежащими рассмотрению этого совещания, были: вопрос об организации высшей русской заграничной церковной власти, об архиерейской соборе, о синоде в Карловцах и об автономии Западно-Европейского Митрополичьего округа. Переходя к рассмотрению существа принятых решений по первому вопросу, нужно отметить, что здесь подразумевается осмотр мнений некоторых преосвященных и мирян о необходимости «присвоения Архиерейскому Синоду РПЦ заграницей функции всероссийской церковной власти» до освобождения Патриарха. Мысль, вскользь брошенная в 1922 году, на совещании 1923 года стала центральным пунктом суждения всего совещания. Инициатива в этом принадлежала и мирянам (легко догадаться, какой группой продиктованы эти предложения). С ликвидацией Церковного Совета в Карловцах, созданного собранием 1921 года, группа крайних правых лишилась своего избранного представительства в Карловацком церковном управлении и готова была диктовать свою волю руководителям церковной жизни за рубежом. Но они не встретили сочувствия в такой открытой постановке вопроса. Было принято решение, что ни отдельные заграничные иерархи, ни собор их не представляет собой власти, которой бы принадлежали бы права «которыми во всей полноте обладает всероссийская власть в лице ее законной иерархии». Русские приходы были признаны неразрывной частью МП, возглавляемой Патриархом Тихоном. Но под заголовком вторым встречаем уже постановление, которое существенно противоречит только что указанным решениям. Во-первых, существует заграничная православная русская церковь, а не неразрывная часть русской церкви. Поэтому съезд создает высший орган управления в виде собора епископов, и собору заграничных иерархов присваивается значение церковной власти. Собору действительно усвояется власть: он замещает вакантные кафедры и судит епископов, рассматривает вопросы веро- и нравоучения. Если к этому присоединить постановление №3 и предоставляющее Синоду в г. Карловцах право вести сношения от лица русской заграничной церкви с автокефальными церквами, а также с иностранными государствами, то можно сказать, что в дальнейшем существовании Всероссийской церковной власти более не встречалось никакой нужды. Если к этому еще присоединить, что Западно-Европейскому Митрополичьему округу была предоставлена, хотя и куцая, автономия, то ясно, что Карловацкому собору усвоялись автокефальные права (это понятие по тактическим соображениям не произносилось). Все происшедшее на этом совещании подтверждает, что углубление церковной смуты за рубежом продолжалось. Чем же однако объясняется столь противоречивое решение этого совещания?  Объяснение этого нужно искать в наличии той трещины в церковной зарубежной среде, начло которой было положено еще на собрании 1921 года. Пока считалось, что «глухой мир лучше доброй ссоры» и что все с течением времени образуется. Но сохранение мира путем нарушения воли высшей церковной власти в будущем не сулило прочного мира за рубежом. Все эти решения должны были быть представлены всероссийской церковной власти. На это пошли очень легко, так как Патриарх находился в заключении, в патриаршего высшего Церковного Управления вообще не существовало. Действия новых учреждений вводились явочным порядком. А в ноябре 1923 года особым указом Патриаршего Синода было вновь подтверждено распоряжение о закрытии Карловацкого управления. Самочиние было отличительной чертой деятельности архиерейского совещания 1923 года и создания им органом управления. Все это вело к дальнейшему развитию церковной смуты за рубежом.[16]

Если в 1921 году было допущено самочиние, а в 1922 и 1923 годах столкнулись уже с открытым неподчинением велениям Всероссийской церковной власти, то 1924 году принес нечто новое: автокефалистические стремления и переход в наступление на эту самую власть явились движущими силами событий этого года. Автокефальные верховники открыто об этом заговорили, а Карловацкие синодалы, хотя и не решались назвать вещи их именами, своими действиями вполне это подтверждали. Провоз­глашение автокефалии и требование апробации патриарших указов Карловацким Синодом вели к одному и тому же: к фактической автокефалии. Патриарх Тихон перестал для них быть «господином и отцом», а они уже больше не имели к нему сыновнего послу­шания.


 

Заявления Патриарха Тихона по поводу правомерности деятельности Карловацкого синода.

Карловацкий синод начал вести себя как совер­шенно независимое верховное церковное управление и аннулиро­вал ряд более ранних постановлений патриарха. Так, например, несмотря на протесты митрополита Евлогия, он вмешался в дела Западноевропейской епархии и назначил туда викарных архиере­ев, которые были де-факто ответственны только перед Синодом, а не перед митрополитом Евлогием. Все это, не говоря уже о том, что Синод признавал только те постановления патриарха, кото­рые были ему угодны, сделало Синод совершенно неканоничным, если не раскольничьим. Это привело к расколу в эмигрантской церкви между сторонниками Синода и теми, кто остался верным патриарху Тихону и не хотел вовлекать Церковь в политику. Стратонов считает, что между «карловчанами» и обновленцами не было принципиальной разницы: и те и другие подчинили Церковь своим общественно-политическим и идеологическим це­лям, чем и нарушили ее единство.[17] Еще в заявлении патриарха от 8 октябри 1919 года о гражданской лояльности Церкви по отношению к со­ветской власти было сказано, что отделение Церкви от государст­ва освободило Церковь от обязанности требовать от своих чад и духовенства, как граждан того или иного политического курса и участия или неучастия их в политической деятельности того или иного направления. Поэтому патриарх, как глава Церкви, от­казался благословить белую армию или ее командиров. Эти действия патриарха, как и его антикарловацкие выступления 1922, 1923 и 1925 годов, и его декларация лояльности советской власти в 1923 году, и фактическое снятие с нее анафемы распоряже­нием 1923 года о возношении молитв «за правительство и воинство страны сея», толковались «карловчанами» как человеческие ошибки патриарха, совершаемые под давлением большеви­ков – гонителей Церкви.[18]

Некоторые государственные секретные документы, недавно открытые для общественных исследований, свидетельствуют, что несколько заявлений (в частности, заявление в Верховный Суд)[19] Патриарха Тихона, включающих в себя пункты осуждения политической деятельности «карловчан», были напрямую инициированы так называемой «Антирелигиозной комиссией».[20] Отсюда можно сделать вывод: жесткая макиавеллистская политика давления на Русскую Церковь в сфере отношений с зарубежными русскими иерархами начала проводиться уже при патриархе Тихоне. Патриарх Тихон в своем диалоге с иерархами РПЦ за рубежом был крепко связан «стальными объятьями» безбожной власти, боровшейся с призраками «белогвардейщины и монархизма». Поэтому не справедливо говорить вслед за некоторыми поздними теоретиками «Карловацкого» раскола, что именно митрополит Сергий был первым крупным иерархом, пошедшим, хоть и вынужденно, на активное сотрудничество с советским правительством и поэтому не имевшим над «карловчанами» духовной или административно-канонической власти.

Иерей Максим Мищенко

[1] См.: Иоанн (Максимович). «Русская Зарубежная церковь». (Дополнено Владимиром Русаком). Типография преп. Иова Почаевского, Свято-Троицкий монастырь, Джорданвилл, 1991. Стр. 5; Григорий (Граббе), епископ. «Русская Церковь перед лицом господствующего зла». Типография преп. Иова Почаевского, Свято-Троицкий монастырь, Джорданвилл, 1991. Стр. 138. Интересен вопрос о возможности существования русской епархии в Западной Европе. Еще в девяностых годах 19 столетия один из выдающихся русских иерархов, Антоний архиепископ Финляндский (впоследствии митрополит Петербургский) посветивший некоторые русские церкви в Западной Европе, пришел к заключению о необходимости для заграничных церквей общего руководства. Поэтому, когда русский посол в Риме, В. Н. Муравьев, поднял вопрос об учреждении русской кафедры в Западной Европе, сам вопрос не был новым для Св. Синода. Он получил следующее разрешение: 1) было ре­шено учредить четвертое викариатство в Петербургской епархии с усвоением этому четвертому викарию титула - Кронштадтского, 2) поручить ему управление русскими церквами в Зап. Европе за исключением церквей в Константинополе и Афинах, как находящихся в местах пребывания глав автоке­фальных церквей. Это постановление Синода подчеркивало разницу между этими церквами и церквами, находящимися в пределах собственно Петербургской епархии. Поэтому, епископу, проживающему в Риме, усваивается титул города, находящегося на основной территории Петербургской митрополии. См.: Стратонов И. А. Русская церковная смута (1921–1931) // Из истории христианской Церкви на родине и за рубежом в ХХ столетии. Крутицкое Патриаршее подворье, М., 1995. Стр. 130.

[2] Стратонов И. А. «Исходный момент русской церковной смуты последнего времени». Журнал «Путь», 1928, №12 (август). Стр. 81-82; Стратонов И. А. Русская церковная смута (1921–1931) // Из истории христианской Церкви на родине и за рубежом в ХХ столетии. Крутицкое Патриаршее подворье, М., 1995. Стр. 37. Подробнее о ВЦУ на юге России в: Шавельский Г., протопресвитер. «Воспоминания последнего русского протопресвитера Русской Армии и Флота». В 2-х томах. «Крутицкое Патриаршее Подворье», М., 1996.

[3] См.: Троицкий С. В. «О неправде карловацкого раскола. Разбор книги протоиерея М. Польского «Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и за границей». Париж, 1960. Стр. 95.

[4] См.: Цыпин В., протоиерей. «История Русской Православной Церкви. Синодальный период. Новейший период». «Духовное просвещение», М., 2004. Стр. 758-759.

[5] См.: Стратонов И. А. «Исходный момент русской церковной смуты последнего времени». Журнал «Путь», 1928, №12 (август). Стр. 84-86.

[6] «Церковное Собрание, подталкиваемое лицами ВМС, незаметно, а отчасти и несознательно, шло к настоящему церковному перевороту. В конце самых работ Собрания на заседании 1 декабря митрополит Антоний, указав «в краток слове на значение настоящего собрания предлагает, согласно данному уже Его Святейшеством, Святейшим Патриархом Сербским Димитрием, настоящему церковному собранию наименование и в виду ходатайства многих членов его, именовать это собрание собором». Стратонов И. А. Русская церковная смута (1921–1931) // Из истории христианской Церкви на родине и за рубежом в ХХ столетии. Крутицкое Патриаршее подворье, М., 1995. Стр. 49.

[7] См.: Стратонов И. А. «Исходный момент русской церковной смуты последнего времени». Журнал «Путь», 1928, №12 (август). Стр. 86-87.

[8] Никон (Рклицкий), архиепископ. «Жизнеописание Блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого». Том 6-й. Издание Северо-Американской и Канадской епархии, 1960. Стр. 29.

[9] Никон (Рклицкий), архиепископ. «Жизнеописание Блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого». Том 6-й. Издание Северо-Американской и Канадской епархии, 1960. Стр. 31.

[10] См.: Митрофанов Г., протоиерей. «Православная Церковь в России и эмиграция в 1920-е годы. К вопросу о взаимоотношениях Московской Патриархии и русской церковной эмиграции в период 1920-1927 годы». «Ноах», С.-П., 1995. Стр. 18-21.

[11] Это еще более провокационное обращение карловацкой канцелярии к Генуэзской конференции с призывом к крестовому походу против большевиков, поданное от имени Собора, то есть сфальсифицированное, так как о предстоящей конференции в Генуе стало известно лишь через два после закрытия собора. Поспеловский Д. В. «Русская Православная Церковь в 20 веке». «Республика», М., 1995. Стр. 121.

[12] См.: Митрофанов Г., протоиерей. «Православная Церковь в России и эмиграция в 1920-е годы. К вопросу о взаимоотношениях Московской Патриархии и русской церковной эмиграции в период 1920-1927 годы». «Ноах», С.-П., 1995. Стр. 18-21.  «Карловацкая организация превратилась в политическую партию, занятую подвохами, интригами, трескучей агитацией, сплошь поглощенную грубыми вожделениями получить в будущей России обильную порцию власти и всяких «благ земных». Карловчане заслонили и заслоняют собою Митрополита Антония, который допустил себя до союза с алчной монархической стаей несомненно только потому, что не угадал, не оценил значения современной церковной России, и, как-то утратив веру в заступничество небесное и для русского народа и для русского Православия, возложил все свои надежды на помощь той неограниченной монархии, которая еще вчера держала в железных обер-прокурорских тисках… «Главой Церкви», призванным вождем, единственно законным избранником соборным чувствует себя и Митрополит Антоний, когда поощряемый своей партией пишет ни с чем несообразные указы, угрозы и послания не подчиненных ему иерархов, священникам и чужой пастве… Подпадая под гнет искушения, из Митрополита православной Церкви он превращается в деспота – в светском значении этого слова, попирающего каноны церковные, забывающего о святом подвиге Русской церкви». Так, достаточно резко критикует церковно-политическую деятельность «карловацкого» Синода и его лидера Митрополита Антония, кстати, сравнивая духовный облик последнего с личностью опального Л. Толстого, М. Курдюмов (псевдоним М. Каллаш). Курдюмов М. (Каллаш М. А.). «Во власти искушения». Журнал «Путь», 1928, №13 (октябрь). Стр. 103-104.

[13] Цит. по: Поспеловский Д. В. «Русская Православная Церковь в 20 веке». «Республика», М., 1995. Стр. 121.

[14] А. А. Шишкин считает, что постановление о закрытии высшего Церковного Управления Заграницей не было свободным волеизъявлением Патриарха Тихона, а было вынесено под давлением коммунистов: «Все резолюции собора были пересланы Патриарху Тихону архиепископом Евлогием. Никаких шагов к отмежеванию от этого собора, патриархом Тихоном предпринято не было до тех пор, пока Наркомюст не напомнил ему о преступных замыслах беглых церковников и монархистов. Только после этого Патриарх Тихон наложил резолюцию о закрытии собора (хотя он уже кончил свою работу) и о не признании каноничности его решений… первым шагом патриарха Тихона в этом было размежевание с заграничной церковной контрреволюцией. 5 мая 1922 года соединенное присутствие Св. Синода и ВЦ Совета, вынесло определение (349) об осуждении деятельности Карловацкого церковного управления и его закрытия». Шишкин А. А. «Сущность и критическая оценка обновленческого раскола русской Православной Церкви». Издание Казанского университета, 1970. Стр. 317-318.

[15] Стратонов И. А. «Развитие церковной смуты после первого Карловацкого Собора». Журнал «Путь», 1929, №15 (февраль). Стр. 117-121.

[16] См.: Стратонов И. А. «Кризис церковной смуты и дальнейший ее рост за рубежом». Журнал «Путь», 1929, №17 (июль). Стр. 75-78.

[17] См.: Стратонов И. А. Русская церковная смута (1921–1931) // Из истории христианской Церкви на родине и за рубежом в ХХ столетии. М., 1995.

[18] Поспеловский Д. В. «Русская Православная Церковь в 20 веке». «Республика», М., 1995. Стр. 124-125. «Слабости Тихона противопоставля­лись стойкости митрополита Петра, арестованного в конце 1925 года и так и не вернувшегося из ссылки. На этом основании они признавали Петра и возносили за него молитвы как за своего Первосвятителя от времени его ареста до 1936 года, когда поступило ложное сообщение о его смерти в ссылке (на самом деле, как теперь стало известно из архивов КГБ, он был расстрелян в 1937 году). «Карловчане» не признали его преемником митрополита Сергия, хотя его назначил в качестве заместителя местоблю­стителя митрополит Петр. Парадоксально, что среди патриар­шего окружения Петр был одним из наиболее нетерпимо от­носившихся к «карловчанам» и настаивавшим на необходимости предельной гражданской лояльности и декларации в этом духе, чтобы добиться у советской власти легализации для патриаршего Синода и этим развязать себе руки для борьбы с обновленцами».

[19] Стремясь разъяснить русской церковной общественности в эми­грации смысл и значение Заявления Патриарха Тихона, пред­седатель Архиерейского Синода митрополит Антоний выступил в 1923 г. со статьей под весьма выразительным заглавием «Не надо смущаться». Эту статью, не являвшуюся официально принятым руководящими орга­нами Русской Православной Церкви за границей документом, сле­дует признать чрезвычайно важным свидетельством того, насколько тесным оставались еще в 1923 г. узы духовного понимания между Патриархом Тихоном и возглавлявшим Русскую Православ­ную Церковь за границей митрополитом Антонием, позволившие по­следнему в этот ответственный момент, несмотря на уже наметивше­еся в Русской Церкви разномыслие в понимании ее исторических за­дач, правильно распознать причины и во многом предугадать послед­ствия действий Патриарха Тихона. Связывая содержание данного Заявления Патриарха Тихо­на с содержанием его предшествующих посланий, митрополит Анто­ний стремился подчеркнуть последовательное проведение Па­триархом в его решениях принципа аполитичности, уже принятого Русской Православной Церковью. «Святейший Патриарх, – писал митрополит Антоний, – почти ничего не прибавил нового к своему посланию осенью 1919 года, в котором он воспрещал русскому ду­ховенству открытую борьбу с советской властью, как бесцельную, и даже приводил в подтверждение своих мыслей слова ап. Павла: «вся­кая власть от Бога». Тогда это послание не произвело подавляющего впечатления на читателей, а если они чувствуют себя подавленными по поводу последних событий нашей церковной жизни, то повторяем – напрасно». Характеризуя значение Заявления Патриарха Тихона для дальнейшего существования Русской Церкви в России, митрополит Антоний справедливо указал, что его влияние должно проявить се­бя в различных сторонах русской церковной жизни. «Настоящее за­явление Патриарха имеет для Церкви уже несомненно благодетель­ное значение, — подчеркивал митрополит Антоний, – оно избавило ее от духовного безначалия, от опасности превратиться в беспопов­скую секту. Православная Церковь... получает возможность посте­пенно освобождаться от той шайки лжеепископов и лжепопов, не ве­рующих в Бога, не стыдящихся людей и совершенно незаконно при­знавших себя «живою церковью»... Теперь от русской паствы будет зависеть то, что она несомненно сделает, т. е. изгнание от себя живоцерковной лжеиерархии и признание законных пастырей, которых, вероятно, теперь выпустят из тюрем, как сотрудников, признанного советскими властями Патриарха. Те же епископы, клирики и миря­не, которые связались с языческой неплодящей церковью по слабо­сти воли, ради самосохранения или «скверного ради прибытка» (Тит. 1, 11), должны принести Святейшему Патриарху слезное покаяние и просить его совершить чин разрешения от клятвы». Останавливаясь на тех сомнениях, которые высказывали но пово­ду действий Патриарха Тихона некоторые не в меру ригори­стичные или подменявшие церковное служение политической борь­бой русские христиане в эмиграции, митрополит Антоний сумел дать замечательную и глубоко справедливую характеристику деятельности Патриарха Тихона, во многом применимую и к деятельности его ближайших сподвижников и преемников. «Но если скажут, – замечал митрополит Антоний, – не лучше было бы Патриарху проклясть и самую советскую власть и мужественно обречь себя на любую смерть, призвав к тому же подведомственное духовенство и всех мирян? Да, ответим мы, если бы от него требовали прямого от­ речения от истин Христовой веры, ее святых заповедей и канонов; а так как этого не было, то требовать от предстоятеля Церкви нарочи­того стремления к мученичеству и притом не только своей собственной личности, но и без малого почти всей Православной России, – незаконно... В непоколебимой уверенности в том, что Патри­арх, примирившийся внешним образом с советской властью, сделал это вовсе не для сохранения собственной жизни и собственного бла­гополучия, которого он, как известно, лишен со времени большевист­ского восстания, а с позапрошлого года поставлен в условия гонимого узника, мы смело можем заявить, что Патриарх Тихон с чисто цер­ковной точки зрения не совершил преступления ни против веры, ни против народа своими последними поступками». См.: Митрофанов Г., протоиерей. «Православная Церковь в России и эмиграция в 1920-е годы. К вопросу о взаимоотношениях Московской Патриархии и русской церковной эмиграции в период 1920-1927 годы». «Ноах», С.-П., 1995. Стр. 34-36; Никон (Рклицкий), архиепископ. «жизнеописание Блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого». Том 6. Издание Северо-Американской и Канадской епархии, 1960. Стр. 166-167.

[20] Идея освободить патриарха из-под ареста и разрешить ему церковную деятельность, потребовав взамен раскаяния перед советской властью, впервые была высказана Ярославским 11 июня 1923 года. Председатель АРК лаконичными формулами изложил суть разработанных мер в отношении предстоятеля РПЦ, которые Политбюро должно было признать своим решением. В первом пункте Ярославский предлагал, не отвергая саму идею проведения суда, «следствие по делу Тихона вести без ограничения срока», то есть до того времени, когда возникнут благоприятные условия для открытия «патриаршего» процесса. Самого же патриарха вполне можно было, изменив ему меру пресечения, освободить из-под ареста. При этом глава РПЦ должен был сделать публичные заявления, содержанию которых Ярославский и посвятил второй пункт своего проекта. В этих заявлениях патриарх Тихон, согласно председателю АРК, должен был отразить шесть положений: раскаяться в совершенных им антисоветских представлениях; «выразить свое теперешнее лояльное отношение к Советской власти; признать «справедливым состоявшееся привлечение его к суду»; отмежеваться «открыто и в резкой форме от всех контрреволюционных организаций», включая участников эмигрантского Карловацкого церковного собора; отвергнуть «происки» ряда глав зарубежных церквей (папы Римского, архиепископа Кентерберийского и Константинопольского патриарха); объявить о проведении церковных реформ (нового стиля). В конце документа Ярославский сообщал, что «в случае согласия» патриарха с этими положениями его вполне можно было «перевести в Валаамское подворье», разрешив «церковную деятельность». Ярославский в своих положениях сформулировал оптимальный для власти в сложившейся ситуации вариант: следствия по делу патриарха не прекращать, меру пресечения изменить и выпустить предстоятеля РПЦ на свободу, а как только появятся благоприятные условия вновь арестовать и начать процесс. Этот вариант вступал в силу при выполнении патриархом всех предъявленных ему властью «покаянных пунктов». Помимо вышеприведенного письма, Ярославский прислал в Политбюро еще один документ, озаглавленный им «Краткая мотивировка предложения о Тихоне». Один пункт своей записки партийный функционер посвятил перечислению политических  «выгод», получаемых от согласия патриарха написать заявления. Приобретаемые за рубежом преимущества виделись Ярославскому в ощутимом ударе по организациям «эмигрантщины», «которые ориентировались на Тихона». 14 июня 1923 года Политбюро рассмотрело вопрос «О Тихоне» и утвердило все предложенное Ярославским в качестве официального постановления высшего партийного органа. 16 июня 1923 года патриарх Тихон написал первый из намеченных Ярославским и одобренных АРК и Политбюро документов – заявление в Верховный суд РСФСР. Из содержания заявления следует, что в него были включены три из шести положений (раскаяние перед Советской властью и выражение теперешней лояльности к ней, признание справедливости суда над ним, резкое отмежевание от монархических и белогвардейских организаций), предложенных 11 июня 1923 года Ярославским на рассмотрение Политбюро и утвержденных этим высшим органом 14 июня 1923 года. Составив документ с таким содержанием, патриарх попросил, в соответствии с решением политбюро, Верховный суд изменить ему меру пресечения и выпустить на свободу. 19 июня 1923 года АРК на своем заседании постановила: «заявление Тихона, адресованное в Верховный Суд размножить и срочно разослать всем членам Политбюро для ознакомления». Это решение было зафиксировано в первом пункте под названием «Рассмотрение 2-х заявлений Тихона» протокола заседания АРК. Из текста этого пункта следует, что наряду с заявлением в Верховный суд патриарх подготовил еще и антиобновленческое «воззвание к верующим», в которое члены АРК постановили внести некоторые поправки. Очевидно, этот второй патриарший документ и включал в себя оставшиеся положения из предложенного 11 июня 1923 года Ярославским Политбюро письма. Но помимо «этих 2-х обращений» члены АРК обязывали патриарха написать еще и «3-е обращение к верующим», в котором он должен был «не касаться обновленцев». Предстоятелю РПЦ нужно было в этом третьем обращении учесть четыре новых положения, перекликавшиеся с теми, которые уже были приняты 14 июня 1923 года Политбюро (признать свои антисоветские преступления, на которые его толкнули «русские и иностранные белогвардейцы»; осудить митрополита Антония (Храповицкого) и польское правительство; назвать Константинопольского патриарха Мелетия «ставленником Англии»; заявить «о введении в церковном мире новой орфографии»). Исполнить все намеченное в отношении патриарха поручалось в пятидневный срок Тучкову. Здесь же АРК посчитала возможным изменить «меру пресечения Тихону».  Тучков с этим заданием справился полностью. 19 июня 1923 года с заявления патриарха в верховный суд РСФСР были изготовлены заверенные Тучковым копии, которые получили члены Политбюро. В антиобновленческом воззвании к «архипастырям, пастырям и пасомым РПЦ» от 28 июня 1923 года Тихон признал свою вину за «совершенные преступления» и заявил о своем лояльном отношении к Советской власти, повторив знаменитую формулу: «Я советской власти не враг». Он также выразил резко отрицательное отношение к участникам Карловацкого собора, согласился с возможностью «введения нового стиля календарного и в практику церковную», осудил поляков за гонения на православных. В «3-м обращении к верующим» от 1 июля 1923 года патриарх, как от него требовало АРК, в очередной раз раскаялся по поводу «пассивных и активных антисоветских действий». Он признал влияние на себя «монархистов и белогвардейцев»  и свое участие в их преступлениях. «Резко высказался» против польских властей и папы римского за притеснения православных, против разных сект за прозелитизм, а также осудил митрополита Антония (Храповицкого). 21 июня 1923 года Политбюро внепротокольным сверхсекретным постановлением, рассмотрев присланные Ярославским документы, решило, что патриарха можно освободить из-под ареста и разрешить ему «церковную деятельность». 26 июня АРК решило на заседании «Тихона из-под стражи освободить 27 июня» (это постановление выполнено и патриарха выпустили из внутренней тюрьмы ГПУ на Лубянке). 5 августа 1923 года члены АРК признали, что положение патриарха (освобожденный, но находящийся под следствием) является наиболее оптимальной для власти, так как позволило внести «полнейшую сумятицу в монархические и белогвардейские ряды; выявило в церковной среде «наиболее видных черносотенцев»; «усилило антагонизм тихоновцев с обновленцами»; обострило борьбу между ними; привело к скандалам и форменному распаду внутри Церкви. См.: Петров С. «Освобождение патриарха Тихона из-под ареста: источниковедческое изучение «покаянных» документов/История РПЦ (1917-1933). Материалы конференции». Мюнхен, 2002. Стр. 222-231; «Архивы Кремля. Политбюро и Церковь. 1922-1925». «РОССПЭН». М., 1997. Стр. 282-284.

Причины освобождения из-под ареста Патриарха Тихона «карловацкий» епископ Григорий (Граббе) видит в следующем: «Однако, православное население России в то время не могло знать о том, насколько сильны были  выступления и ходатайства перед иностранными правительствами со стороны Русской Православной Церкви Заграницей и других организаций. Правительства Англии, Франции и некоторых других стран, а также представители инославных церквей, побуждавших свои правительства к требованию освобождения Патриарха Тихона, сделали его участь важным  вопросом международного масштаба. Об этом советчики проговорились в передовой статье Н. И. Бухарина в газете «Правда» от 27 июня: «Спасайте Тихона» сделалось лозунгом международной контрреволюции, той, которая должна была поднять темные крестьянские массы и придать им видимость крестового похода против Советской России. Резюме этой кампании мы видим в знаменитой ноте Керзона, который всей мощью Британской империи вступился за дело Божье, за мученика-патриарха, стараясь изъять его из пасти большевиков». Советское правительство было вынуждено посчитаться с произведенным на него давлением. Весьма возможно, что переводя патриарха  в тюрьму, советчики уже имели с одной стороны запугать своего узника, а с другой – обставить его освобождение из тюрьмы с наибольшей для выгодой и унижением для патриарха. И конечно, они хотели сделать невозможной торжественную победу. Освобождение патриарха произвело особенно сильное впечатление вследствие своей неожиданности и несоответствия предшествующей  политике Советов». См.: Григорий (Граббе), епископ. «Русская Церковь перед лицом господствующего зла». Типография преп. Иова Почаевского, Свято-Троицкий монастырь, Джорданвилл, 1991. Стр. 40-41; Регельсон Л., протоиерей. «Трагедия Русской Церкви. 1917-1945». Крутицкое Патриаршее подворье, М., 1996. 

 


Навигация

Система Orphus